В марте в Чикаго и других городах США с большим успехом прошли показы спектакля “Собачье сердце” по повести Михаила Булгакова. Автор инсценировки и режиссер - Константин Каменский. Роль профессора Преображенского исполнил блистательный актер театра и кино Александр Феклистов. После окончания гастролей мне посчастливилось поговорить с Александром Васильевичем и спросить о его впечатлениях, работе с любимыми режиссерами, сегодняшних проектах и планах на будущее. (Интервью состоялось 18 апреля 2026 года.)
- Вы в Чикаго были пять раз: два раза с шекспировскими спектаклями
Деклана Доннеллана (2003 год - “Двенадцатая ночь”, 2016 год - “Мера за меру”),
три раза - с антрепризными проектами. Я хотел бы вернуться к вашим недавним
гастролям со спектаклем “Собачье сердце”. Как все прошло, Александр Васильевич?
- Если забыть о передвижениях между городами, все прошло в целом
неплохо. Видимо, оказывала сопротивление мистическая сила Михаила Афанасьевича.
За два дня до отъезда у одного из актеров не оказалось визы, а актриса, упав,
сломала нос. Мы прилетели в Бостон, а декорации из Кипра, где мы играли до
Америки, по понятным причинам не прилетели. Уже началась война. В Бостоне
спектакль пришлось отменить. Мы просим прощения у всех зрителей и надеемся, что
наверстаем в следующий раз... У нас бесконечно задерживались или отменялись
рейсы, но это все были цветочки. В Хьюстоне мы простояли до контроля шесть с
половиной часов, пройдя пять с половиной километров. Из Хьюстона мы как раз
летели в Чикаго. Пройдя этот ад, мы, естественно, опоздали на свой самолет и уже
собирались спать на полу в аэропорту, но, к счастью, нас посадили на другой
рейс. Так что я не очень понимаю, как вы будете проводить Чемпионат мира по
футболу. Волнуюсь за болельщиков... (Смеется.) При этом спектакль шел,
как нам кажется, все лучше и лучше, и залы заполнялись все больше и больше.
Все-таки сарафанное радио в Америке продолжает работать! Были очень
трогательные ситуации. Например, в Лос-Анджелесе к нам подошла девушка и
подарила всем цветы, сказав, что в Далласе цветы достались не всем. Она
восполнила это упущение. Так что закончилось все благополучно.
- Как вам реакция американской публики на те или иные фразы, эпизоды, мизансцены..? Совпало ли это с тем, что вы ожидали услышать и увидеть?
- В Америке у нас был маленький юбилей - двадцать пятый спектакль.
Выпускали мы его в Ереване, играли в Тбилиси, в Германии, на Кипре, в Израиле.
Те люди, которые идут на “Собачье сердце”, несомненно смотрели фильм,
большинство читало книгу. У зрителей существует животное зрительское
любопытство: “Что вы нового предложите?” Никаких особенных новых реакций мы не
встретили. Они устоявшиеся, что обычно, кстати, ведет к заштампованию актеров и
спектакля. Ты уже знаешь, после какой реплики будет смех, после какой -
аплодисменты... В этом и состоит наша работа - оставаться живыми и
видеть-слышать партнеров каждый раз заново.
- Мне показалось, что публика реагирует недостаточно активно.
Какие-то фразы “ушли в песок” просто потому, что зрители не поняли контекста.
Например, фраза Шарикова-Штейнберга о том, как ему “регистрироваться на
госуслугах”, не вызвала никаких эмоций просто потому, что публика уехала давно
и не знает, что такое госуслуги. И так было часто. Чикаго в этом отношении -
город трудный для русскоязычных спектаклей...
- Есть такой момент. Но половина зала чувствует и понимает это...
Режиссер позволяет небольшую отсебятину актеру Семену Штейнбергу, исполняющему
роль Шарикова, и он прекрасно это делает. Остальные актеры себе этого не
позволяют. Я на правах старшего иногда ворчу и прошу: “Пожалуйста, ничего от
себя. Иначе мы разнесем спектакль в щепки”. Известна история, которую
рассказывал великий грузинский театральный режиссер Роберт Стуруа: “Я ставлю в
Германии спектакль. Приезжаю через два года - он как был, так и есть, в
прекрасном состоянии. Если я ставлю спектакль в Москве, через два месяца я его
не узнаю”. Это особый род повседневной работы - сохранять то, что найдено, и не
уходить в сторону, как бы нам этого не хотелось.
- Еще одна реплика Шарикова-Штейнберга: “Мы тут работаем, стараемся,
а все в зале все равно вспоминают фильм”. Это правда, сравнения неминуемы. Как
вы отнеслись к предложению сыграть роль профессора Преображенского, которая
навечно остается в нашей памяти связанной с голосом и интонациями Евстигнеева?
- Это была большая проблема для меня. Я имел счастье играть на сцене с
Евгением Александровичем, знал его лично. Мы во МХАТе работали вместе. Ну как
работали? Евгений Александрович работал, творил, а мы бегали в массовке. Евстигнеев
обладал невероятным обаянием, а это самое главное актерское качество, которое
не срепетируешь и не сыграешь. Я себе не позволял пересматривать фильм, боялся,
что моя актерская природа тут же “потащит” его интонации в мой “банк”. Я
старался забыть впечатление, которое на меня производил Евгений Александрович.
Мы шли по тексту, следовали за пластами, открывающимися при чтении...
Добавленная реплика о том, что все сравнивают спектакль с фильмом, мне очень
нравится. Она немного раскрывает наши карты. Мы говорим, что не боимся
сравнений; объявляем, что зрители могут смеяться в совершенно других местах и
воспринимать персонажей по-другому. У нас как бы негласный сговор со зрителями:
вы купили билеты и пришли, мы вам очень благодарны и стараемся для вас.
- Перед гастролями режиссер Константин Каменский говорил мне о том, как изменилось восприятие булгаковского текста в наше время, в условиях продолжающейся агрессии России против Украины. Как вы трактуете сегодня образ Преображенского? Есть его вина в том, что сегодня шариковы убивают и мародерствуют в суверенном государстве?
- Мне сложно ответить на этот вопрос. Алкоголиков, революционеров и
дебоширов - я их ставлю в один ряд - хватало во все времена. Мы задавались этим
вопросом. Если бы профессор вел себя иначе по отношению к Климу Чугункину,
превратившемуся в Шарикова, изменилось бы что-либо? Не думаю. Это вопрос,
скорее, генетического свойства. Ошибка профессора как раз в этом и состоит: он
не предполагал, что генетика победит физиологию и анатомию. Не думаю, что здесь
есть какая-то его вина. Скорее, беда. У него были самые чистые побуждения. Он
занимался евгеникой - наукой, которая сейчас законодательно запрещена во многих
странах. Тема омоложения была в те годы очень модной и у кого-то успешной.
Профессор наверняка это чувствовал и видел, но пошел чуть дальше, а дальше идти
было нельзя. Тут случилось возмездие... У него были самые чистые, научные
побуждения. Я подумал, что профессор Преображенский мог, судя по возрасту,
учиться с Антоном Павловичем в университете. В 1924 году Преображенский
говорит: “Мне шестьдесят, и я имею право советовать”. Они с Чеховым вполне
могли быть однокурсниками. Одни книжки читали, одни ценности исповедовали...
- У спектакля получилось задать новые вопросы, о которых мы не
думали, глядя фильм во времена перестройки.
- Конечно. Спасибо Михаилу Сергеевичу Горбачеву, мы только освободились
от идеологических схем, сбросили оковы и с радостью приняли идею авторов
фильма, как смешон и жалок революционер в своих лозунгах и поступках. Мы и
сейчас видим нечто подобное. Российская власть каждый день предлагает нам устаревшие
советские мифы и легенды. Чего только стоит плакат: “Если сегодня ты включаешь VPN, то завтра сдашься НАТО”. Ну ребята, на кого вы рассчитываете? Мы это
все пионерами и комсомольцами прошли давно и никогда не верили в эти лозунги, а
теперь мы опять их получаем. Это просто смешно и жалко.
- Многим театралам - прежде всего, я имею в виду ваших добрых
приятелей Аню Родионову и Сергея Коковкина - показалось, что Штейнберг привнес
в спектакль дух несуществующего сегодня Гоголь-центра. Как вам работалось в
подобной стилистике?
- Никаких особенных неудобств я не чувствовал. Мы пытались раскрыть
смыслы пьесы и характеры героев, а уж в какой манере и каком стиле, это
складывалось по дороге. В результате, как мне кажется, все свелось к одному
знаменателю. Спектакль позволяет единственному персонажу иметь свой стиль и
особое существование. Это Шариков в исполнении Семена Штейнберга. Но Шариков и
должен отличаться, он и должен быть “белым пятном”, должен настораживать или
наоборот... Какие угодно чувства по отношению к нему может испытывать зритель,
потому что он не такой, как сам зритель... Все эти видеопроекции, камеры - это
замечательные идеи режиссера Константина Каменского. Он ведь еще и
видеохудожник. Он это как-то все увидел и почувствовал... Поначалу это
раздражало. Нам казалось странным, что, будучи рядом друг с другом, мы должны
разговаривать через экран. Но постепенно режиссер убедил нас в этом. Сама
стилистика спектакля и отзывы зрителей говорят о дополнительном объеме. Я вам
расскажу забавный случай. Когда мы репетировали в Ереване, у нас еще не было
экранов, но Костя предполагал, что они появятся. Все же делалось параллельно,
как это часто бывает, - декорации, звук, свет... Мы репетировали в Ереванском
кукольном театре, за что мы им очень благодарны. Мы арендовали у них сцену, а
самих выгнали в фойе, они там репетировали свои спектакли. Детские спектакли на
армянском языке звучали в то время, как мы репетировали Булгакова на русском. Вместо
экрана, пока еще не привезенного, передо мной стояла ширма, любезно
предоставленная нам монтировщиками кукольного театра. На ней была география
передвижения Винни-Пуха к Пятачку. Я должен был смотреть на эту ширму и при
этом разговаривать с Шариковым. Я все время отвлекался, потому что уже не мог
смотреть на то место, где живет Иа-Иа, а Костя мне говорил: “Александр
Васильевич, вы все-таки смотрите на экран”. Я не мог больше исследовать
географию походов друг к другу в гости наших прекрасных любимых персонажей. А
потом появилась живое изображение, и стало гораздо легче.
- Я бы хотел поговорить о вашей театральной жизни через личности трех режиссеров, с которыми вы работали. Первым я назову имя британского режиссера Деклана Доннеллана. Что вам сегодня вспоминается о работе с ним?
- Это очень большая часть моей жизни. В течение девятнадцати лет мы
сделали с ним шесть спектаклей, провезли их по пятидесяти двум международным
фестивалям. (Это была официальная справка.) Работать с Декланом было большим
счастьем. Прежде всего я вспоминаю его толерантность, терпение, доброту. Многие
режиссеры ставят СВОИ спектакли, а Деклан хочет увидеть свежую, новую историю своими
глазами и глазами актеров. Это совместная работа в буквальном смысле. Деклан
никогда не отказывается от предложений, он всегда реагирует со словами:
“Давайте посмотрим”. А потом может сказать, что в прошлый раз было лучше. Или
интересней. Или важнее для передачи смысла. Тут нет никаких амбиций и обид. У
нас с ним идеальная связь - человеческая и творческая. Я вспоминаю одну
историю. Ее мне рассказал Евгений Писарев, он был ассистентом у Деклана. Деклан
мог бесконечно что-то исправлять, менять - и на гастролях, и со сделанными
спектаклями. Он смотрит прогон, делает замечания, потом репетирует, что-то
исправляет, улучшает... Так вот, он что-то нам изменил за несколько дней до
премьеры, а потом у нас был первый “грязный” прогон. Мы вдруг замешкались и
застыли, забыли что-то, и Деклан вместо того, чтобы воскликнуть, что
происходит, захохотал и сказал Жене: “Они все забыли”. Вот так человек
относится и к тому, что сам делает, и к тому, что делают его актеры. Мы же это
не специально сделали - просто устали от количества изменений и запутались. Но
вот эта реакция - такая нестрогая и доброжелательная - очень важна, она
поддерживает нас, его актеров... Это, может быть, такой хитрый режиссерский
ход, но он всегда делал вид, что это мы все сами придумали, а не он. Просто
дарит нам такую уверенность.
- В одном давнем интервью Ольге Галаховой вы сказали, что, работая с
Доннелланом, ведете дневники: “Пишу заметки про Деклана”. В беседе со мной
перед чикагской премьерой спектакля “Мера за меру” десять лет назад в качестве
примера вы привели записанные вами слова Деклана, сказанные на репетициях
“Бури”: “Вокруг столько озер! Вот бы порыбачить!” Вы тогда репетировали
спектакль на Валдае. Что с этими дневниками, Александр Васильевич? Они с вами?
- Нет, они не со мной. Я их оставил в России. Их теперь содержит дочь.
- Вот бы их опубликовать! Это же бесценные свидетельства!
- Я не знаю, что она с ними сделает и сделает ли что-либо. Я по-японски
к этому отнесся: было и прошло. Перешагнули и идем дальше.
- Что сегодня делает Деклан? Вы поддерживаете с ним связь?
- Да, мы периодически переписываемся и даже виделись. Я специально
приезжал в Тбилиси на Международный театральный фестиваль. Деклан Доннеллан со
своим постоянным художником Ником Ормеродом привезли спектакль “Царь Эдип”,
поставленный ими в Национальном театре имени Марина Сореску в румынском городе
Крайова. (Там каждые два года проходит невероятно большой Шекспировский
театральный фестиваль. Мы там выступали с нашими спектаклями дважды.) Я
давненько не был на спектаклях Деклана как зритель и очень волновался, а спектакль
оказался невероятно интересным, живым! Зритель хорошо его принял. Очень хорошая
труппа, и работает она по-деклановски. Зритель, наверно, этого не видит, а я
часто вижу его ходы. Способ работы, способ игры, темпоритм его спектаклей
узнаваемый... Мы потом посидели, попили грузинского вина, повспоминали молодые
годы. Надеюсь, что мы еще с ним увидимся в конце мая, когда в Лондоне с Лией
Меджидовной Ахеджаковой будем играть спектакль с “жизнеутверждающим” названием
“Веди свой плуг по костям мертвецов”.
- Второе имя в моем списке - немецкий режиссер Петер Штайн.
Рассказывают, что он никогда не смотрит поставленных им спектаклей. Это правда?
- Именно так. Перед премьерой по традиции все желают друг другу ни пуха,
ни пера, все посылают друг друга к черту. В немецком театре надо обнять
человека, плюнуть ему через плечо и сказать что-то типа toi toi toi. Мы не
знали этой традиции, и первый раз, когда он нас обнял, мы, перепутав
приветствие, целовали его в щеку. Он был немного удивлен, а потом сказал:
“Пока”. Мы говорим: “Как пока?! А премьера?!” - “Нет, нет. Я никогда не смотрю свои
спектакли.” Мы это узнали только на премьере. Потом он приезжал к нам в другие
страны, просил играть прогон в полную силу, в костюмах, делал замечания и
уходил в отель. Вот такая странная традиция. “Я свое дело сделал - теперь дело за вами!”
- Как же это возможно? А работа над ошибками после премьеры?
- С этими иностранными режиссерами вообще беда. (Смеется.) Конечно,
они смотрят спектакли вначале. Деклан смотрел первые пять-семь. Потом мы
расходимся, играем сами. Так же и со Штайном было. Мы приезжаем на гастроли, он
смотрит прогон, делает замечания... Вот так это делается. Это понятно -
режиссер не может бесконечно смотреть свои спектакли. Он просто сойдет с ума.
- Про Штайна говорят, что на репетициях с ним особо не побалуешь. В отличие от доброжелательного Деклана у Штайна все гораздо серьезней и по-немецки пунктуальней. Это правда?
- Я вам так скажу. Штайн очень мягок с актерами, он доверяет им. Если
что-то не стыкуется, он с актером беседует, проводит индивидуальную работу.
Грубости он не позволял себе никогда. С техническими службами у него были
всякие “косяки”, как теперь говорят, они его отвлекали... Штайн - удивительно
работоспособный человек. Он мог репетировать по семь-восемь часов, не вставая со
своего режиссерского столика и не дотрагиваясь до чая. Безумный трудоголик! Он
еще невероятной эрудиции человек. В Англии он читал лекции о Шекспире, язык которого
даже многие англичане не могут понять. Он сказал как-то: “Я, конечно, много
знаю про Шекспира и про переводы его знаю, но я никогда не возьмусь ставить
Шекспира в Англии, как никогда не возьмусь ставить Чехова в России”. Чехова он
привозил в Москву с немецким театром. Его “Три сестры” - феноменальный
спектакль, абсолютно, как мне кажется, мхатовский. Он потом, правда, поставил
Чехова на русском языке в Риге.
- Он по-прежнему работает?
- Я не знаю. Не могу ничего сказать. Он поздно женился, уехал в Италию,
в своем поместье стал выращивать виноград, занялся сельским хозяйством.
- ...и стал просто наслаждаться жизнью...
- Или нашел второе призвание. Это как повезет: заставляешь себя это
делать или находишь в этом свое счастье...
- Всеми нами дорогой и любимый Дима Крымов - еще одна огромная
театральная планета. Вы играли Помощника режиссера в его спектакле “Все тут”.
Каково это - репетировать с Крымовым?
- Сложно, но интересно. В его сценариях - я бы назвал эти тексты не
пьесами, а именно сценариями, - расписано буквально все. Герой пошел направо,
герой усмехнулся, начался вальс под музыку такую-то... Ты уже видишь этот
спектакль. Это не просто последовательность действий, а невероятная фантазия -
то, чем знаменит Дмитрий Анатольевич. Он как будто смотрит на театр не со
стороны зала, а откуда-то изнутри или сверху, или, наоборот, он со спины видит
вдруг сцену и актеров. Это очень непривычно и необычно. А сложно, потому что Дима
- не режиссер, а художник, “придумыватель”. Я буквально вчера смотрел его
беседу с Быковым. Он в этом практически признается. Когда мы начинаем
репетировать, мы начинаем вводиться в его фантазию, в то, ЧТО и КАК он видит...
Он очень ревностно относится к предложениям. Он все уже придумал, как герой
“Театрального романа” Булгакова... У Димы совершенно особый способ создания
спектаклей. К этому надо привыкнуть. Буквально через неделю - десять дней мы
уже можем делать прогон. Мы еще не “разрыхлили” свои роли, еще не знаем, “про
что” играем, а уже в прогоне. Это необычно и довольно сложно. Постепенно
внутренние актерские ходы подтягиваются к внешнему замыслу. Первое время меня
это очень настораживало, даже раздражало, но потом я это понял и принял...
Такого свежего взгляда на театр я давно не встречал. Я очень рад за Диму. Он в
московской своей жизни, в карьере театральной невероятно быстро эволюционировал
в такую глубину, профессионализм, качество. Это было на глазах у всех. Я очень
люблю и уважаю этого человека. Недавно посмотрел его замечательный спектакль “Записки
сумасшедших” с Чулпан Хаматовой и Максимом Сухановым, где все так просто,
прозрачно и очень страшно одновременно. Я был у Димы на первой репетиции “Дяди
Вани”.
- Он с восторгом говорит о своих американских актерах.
- Ему очень повезло, они - очень хорошие актеры, очень точные,
аскетичные в своих проявлениях. Никто специально не эпатирует, не смешит
зрителя. Это замечательное качество актерское.
- У вас есть с ним какие-то планы на будущее?
- Я бы с удовольствием, я открыт к любым предложениям, но пока вот
участвую в двух спектаклях, и мы каждый месяц где-то выступаем. Я боюсь
нарушить этот график. Но уже скоро время гастролей пройдет и будем думать, что
делать дальше.
- Александр Васильевич, а вас самого в режиссуру никогда не тянуло?
- Мы придумывали все вместе спектакль “В ожидании Годо”. Режиссерским
глазом был Дмитрий Брусникин, но придумали мы его все вместе. С ним же снимали
сериал к столетию МХАТа “Чехов и Ко”. Я ставил спектакли со студентами. Были
такие опыты. Поскольку столько шедевров я посмотрел за свою жизнь, у меня нет
такого запаса тщеславия и амбиций, чтобы идти по этому пути. Я считаю, надо
иметь мужество НЕ ставить спектакли. Надо кому-то играть. Я еще записываю
аудиокниги, иногда пописываю сам. Мне не скучно, творческой работы хватает.
- Аудиокниги вы записываете в своей, как вы говорили, “каморке
Башмачкина”. Есть у вас ощущение, что в своих работах вы как бы восполняете то,
что недоиграли на сцене? Это ведь тоже игра?
- Я вам раскрою секрет. Это удивительное новое ощущение - когда ты не
обременен ролью, режиссерским рисунком, темпоритмом спектакля, когда ты не
обязан знать текст наизусть и каждый раз слышать партнера, как будто впервые...
Ты этого всего лишен в чтении аудиокниг. Ты, конечно, готовишься и понимаешь,
как это может быть, но гораздо свободнее себя чувствуешь перед микрофоном, чем
перед камерой или перед зрителями на сцене. Это совершенно другое качество
творческого полета. Как-то в России мы записывали спектакль “Мертвые души”. Параллельно
со мной работали замечательные актеры (не буду называть фамилий). Я играл-читал
Чичикова. У актеров, которые играли чиновников, просящих взятку у Чичикова, у
микрофона, глядя на листочек, текла слюна настоящая от желания получить эту
взятку. Они даже мимически разворачивались по-другому, они со своим телом
совершенно по-другому работали. Перед микрофоном все высвобождается. Свобода
другая, и результат получается другой. Полет более высокий... Я однажды по
своей инициативе записывал любимый роман “Репетиции” моего ушедшего друга
Володи Шарова. Я могу вам, кстати, сказать, что мы с дочерью сделали
документальный фильм “Испытание воли”. Фильм о моих друзьях, многих уже нет в
живых. Там присутствует и Володя Шаров. (Аннотация к фильму гласит: “Документальный
фильм Александра Феклистова включает в себя шесть новелл-размышлений. Героев
фильма объединяет многолетняя дружба и одно поколение семидесятых. Мысли и
высказывания, посвященные любимому делу, взгляды на творчество, опыт, образование,
прошлое и настоящее, общие встречи соединяют людей разных профессий: священника
Александра Волохова, художника Александра Смирнова, режиссера-педагога Дмитрия
Брусникина, галериста Сергея Скрипкина, писателя Владимира Шарова, художника
Сергея Якунина”. Фильм находится в свободном доступе по адресу: www.youtube.com/watch?v=8LsrW8mlenY. - Прим. автора.) Роман
“Репетиции” не имеет буквального отношения к театру. Это фантазия, магический
реализм - как угодно называйте. Шарова некоторые называют русским Маркесом. Я
начитывал эту книгу уже после ухода Володи и спросил у издательства: “Не
боитесь, что одновременно с третьим тиражом вы выпускаете аудиокнигу?” Они
ответили, что это совершенно разные читатели-слушатели, никак не
соприкасающиеся два мира. Можно слушать, а можно читать - никто никого не
ущемляет. Ну и потом ситуация с темпоритмом нашей жизни другая. Люди часто
слушают в машине, на улице, и т.д.
- Что вы можете рассказать о сценических читках новых пьес? У вас их
было несколько: Ивашкявичуса - в Вильнюсе, Шендеровича - в Таллинне...
- а еще читки пьесы Артура Соломонова “Как мы хоронили Иосифа
Виссарионовича” и замечательной пьесы Марины Давыдовой... Это тоже отчасти
радиотеатр, только открытый. Интересный, любопытный жанр.
- Что вам интересно из того, что происходит вокруг вас? Я имею в виду
испанско-каталонскую жизнь. Театр, музыка, живопись, фламенко?
- На фламенко люблю ходить. Иногда это очень сильно впечатляет, иногда -
никак. Этого не угадаешь. Гитара, конечно, очень развита в испанской культуре.
Мы ходим на выставки. Буквально два дня назад были на замечательной выставке
Матисса в Кайше-форуме в Барселоне (CaixaForum Barcelona). Я смотрю спектакли Деклана Доннеллана,
которые он привозит в Испанию на фестивали, смотрю русскоязычные антрепризные
спектакли. Хожу на филармонические концерты, на современный балет. А еще я
очень люблю цирк.
- Вы чувствуете разницу между Испанией и Каталонией?
- Я чувствую разницу, когда приезжаю на юг: в Малагу, Мурсию, Эстепону.
Там более открытые, веселые люди, чем здесь. Наш брат-каталонец авансов не
выдает! Он тебя никогда не подведет и не бросит, не оскорбит и не повысит
голос, но при этом не будет дежурно улыбаться. У каталонцев ментальность, более
приближенная к нашей. К сожалению, я не знаю каталонского языка и почти не
говорю по-испански в силу того, что работаю с русским языком и на гастроли езжу
часто. Мне очень приятно, что мои спектакли вернули мне часть друзей и знакомых,
которых я не видел много лет. Любопытно узнать, что с человеком стало, что ему
интересно, как он живет, что любит, и т.д. Я всегда любил путешествовать,
всегда сопрягал мою актерскую профессию с путешествиями. Я и поступать-то хотел
в мореходку из-за возможности увидеть мир. Моя профессия дала мне возможность
побывать в девяносто шести странах. Я благодарен судьбе!
- А мы благодарны вам. Надеюсь, продолжение следует...
- Да, организаторы фестиваля “Вишневый сад” обещали привезти нас еще раз в новые города и, может быть, в некоторые города повторно. И Бостону надо отдать долг. Так что, возможно, я еще появлюсь в Америке.
Фотографии к статье:
Фото 1. Александр Феклистов. Фото из архива актера
Фото 2. Сцена из спектакля “Собачье сердце”. Фото - Cherry Orchard Festival
Фото 3. Сцена из спектакля “Мера за
меру”. Фото - Джоан Перссон
Фото 4. Сцена из спектакля “Все тут”.
Фото - Юрий Богомаз
Фото 5. Сцена из спектакля “Веди свой плуг по костям мертвецов”. Фото - Cherry Orchard Festival
