Жизнь в балете

Интервью бывшего солиста и руководителя балетной труппы
Ленинградского Академического театра оперы и балета имени М.П.Мусоргского
Валерия Васильевича Долгалло

В судьбе танцовщика и педагога Валерия Васильевича Долгалло, по его собственным словам, нет ничего случайного. После окончания Вагановского училища его приглашали в Кировский, но он выбрал Ленинградский Академический театр оперы и балета имени М.П.Мусоргского (Малый оперный, МАЛЕГОТ, ныне – Михайловский театр). О своем выборе не жалел никогда, его жизнь в театре сложилась счастливо. Валерий Долгалло был ведущим солистом, станцевал более ста партий в классическом и современном репертуаре, работал руководителем балетной труппы. В 1972 году он впервые побывал в США. Тогда он и предположить не мог, что с 1991 года станет жить и работать в Америке. Вот уже шестнадцать лет Валерий Долгалло служит балетному искусству в Академии движения и музыки в Оук-парке. Наша беседа стала первым интервью Валерия Васильевича американским русскоязычным СМИ.

- Валерий Васильевич, как вы попали в Академию движения и музыки?
- В 1991 году мой друг прислал письмо с приглашением приехать в Америку в гости. Совершенно случайно судьба свела меня с артистическим директором Академии движения и музыки (“Academy of Movement and Music”) в Оук-парке Стефани Клеменс. При первой встрече она задала мне два вопроса: ”Вы закончили Вагановское училище?” – “Да.” – “Танцевали в Санкт-Петербурге?” – “Да.” – “Я вас с сентября беру в школу.” Я не собирался оставаться, и если бы не наша встреча со Стефани, уехал бы назад. Но я остался, стал работать в Академии, потом вызвал жену. Наше сотрудничество со Стефани продолжается уже шестнадцать лет. В Академии движения и музыки представлены все балетные стили: классический балет, модерн-балет, джазовый балет, народные танцы, стэп... В Академию принимают детей с двух-трех лет. Сначала им дают только физические упражнения, поэтому к освоению классического танца они приходят более-менее подготовленными.
- Чем вам интересна эта школа?
- Прежде всего тем, что Стефани Клеменс (ученица известной танцовщицы Дорис Хэмфри) предоставляет мне полную свободу действий, полную свободу самореализации. Она сразу поверила в меня, и мне стало интересно работать. Я работаю с учениками старших классов. Почти каждый год силами учеников школы ставлю полноценный спектакль. Последний раз это был балет “Золушка" на музыку С.Прокофьева. Стефани Клеменс поверила в меня как в балетмейстера, хотя до моего приезда в Америку я не видел себя в этой роли.
- О вашей работе в Академии мы еще поговорим, а сейчас давайте вернемся на Родину. Расскажите, пожалуйста, о вашей семье.
- По маминой линии у нас была очень аристократическая семья. Дед дослужился до чина полковника артиллерии. Ему сам Николай II на параде вручил перстень. Это считалось выше, чем орден... Он погиб в Первую мировую войну. Мама училась в Институте благородных девиц (Смольном институте), занималась балетом. (Класс хореографии входил в состав предметов). Маме прочили большое балетное будущее, но из-за революции она не закончила учебу. По маминой линии вся моя семья из Питера, а по папиной мы из Белоруссии, из Витебска. Дед был инженер-строитель, папа пошел по его стопам. Он погиб во время войны... Я родился в Питере в июне 1941 года. С последним эшелоном мы с мамой уехали в эвакуацию. В 1944 году, как только блокада была прорвана, вернулись. Так что, несмотря на то, что мы два с половиной года были в Тюмени, я считаю себя коренным ленинградцем, вся моя сознательная жизнь связана с Петербургом.
- Откуда возникла у вас любовь к балету?
- Я не думал ни о каком балете. Скорее, я хотел петь. Просто в те годы в балете не хватало мальчиков, их отбирали по школам. Так меня и выбрали. Дома все посмеялись и забыли. А потом пришла телеграмма из Хореографического училища. Мама сохранила на всю жизнь любовь к балету и мечтала, чтобы я стал артистом. “Ты хочешь заниматься балетом?”, - спросила она. “Не знаю. Давай попробуем”, - честно ответил я. В десять лет я поступил в Вагановское училище.
- Теперь это Академия русского балета имени А.Я.Вагановой.
- Слава Богу! Ни одна школа в мире не дает такого образования, как Вагановка. Так какое же это училище?! У нас были совершенно потрясающие педагоги. Вся моя любовь к истории, литературе, музыке – только благодаря им. Западную литературу у нас вела зав.кафедрой Ленинградского Ломоносовского университета Нина Николаевна Рубцова. Она считала своим долгом преподавать в Вагановке. Актерское мастерство у нас вел блестящий танцовшик бывшего Императорского балета Михаил Михайлов, характерный танец - Игорь Дмитриевич Бельский. Это были люди другой культуры, старой закалки.
- Занимались, как каторжные?
- Я свою жизнь вспоминаю по-настоящему после двадцати лет. Помните, у Помяловского было такое произведение – “Очерки бурсы”? Так вот Вагановское училище я сравниваю с бурсой. Нас не пороли, но уровень преподавания был жестким. Ваганова просто “мордовала” своих учеников. Она разговаривала с ними мужским языком. И при этом какие балерины выходили! Алла Осипенко, Ирина Колпакова – имена можно перечислять очень долго... Мы приходили в восемь утра, профессиональные предметы сменялись предметами общеобразовательными (параллельно со всеми профессиональными науками мы еще заканчивали среднюю школу), потом начиналась производственная практика... К тому же многие ученики были заняты в вечернем спектакле Мариинского театра. Домой приходили в одиннадцать вечера... Так что жить я начал в двадцать лет, в театре.
- Вас ведь приглашали в Кировский...
- Да, меня приглашали, но я отказался. Я заканчивал Вагановское училище в 1960 году. В те годы в театре был такой набор личностей! Назову только троих: Рудольфа Нуриева, Юрия Соловьева, Никиту Долгушина. Пробиться в Кировском было довольно сложно. А я вам скажу честно: у меня всегда было здоровое тщеславие. Я хотел быть солистом, а не танцевать в кордебалете. Поэтому, когда Малый оперный предложил мне работу солиста, я подписал с ними договор за полгода до окончания училища. Я сознательно выбрал Малый оперный театр и нисколько не жалею об этом. Действительно, тогда считалось, что Кировский – это первый театр, а Малый – второй. Но ведь мы помним, что в те годы в Москве столпом был МХАТ, а настоящее искусство создавалось в “Современнике”. Так и с нашим Малым оперным. У нас работали совершенно великолепные балетмейстеры. Федор Лопухов, Борис Фенстер, Александр Варковицкий. Я пришел в театр, а на следующий год у нас появился прекрасный танцовщик, партнер Улановой Петр Андреевич Гусев. В 1952 году он уехал на три года в Китай и организовал там балет. Он был нашим главным балетмейстером и “отцом” моей карьеры. В самом начале моей работы в театре Гусев вызвал молодежь и сказал: “Все зависит от вас. Вы будете много танцевать. Покажете себя плохо – ролей не будет”. Это было продолжение той же бурсы, но после Вагановки мы были к этому готовы. Я работал с Гусевым четыре года... В нашем театре было интересно работать. Я побывал в сорока двух странах, станцевал более ста партий.
- Какая из них ваша самая любимая?
- Мои любимые партии – Старейший-Мудрейший в “Весне священной” И.Стравинского, Мензер в “Семи красавицах” К.Караева, Вожак в “Барышне и Хулигане” Д.Шостаковича. Но самая любимая - Конрад в “Корсаре” А.Адана. Я ее танцевал один, без замены. Ввелся в спектакль, когда мне было двадцать три года, и танцевал лет пятнадцать, пока спектакль не сняли.
- Сколько лет вы танцевали?
- Я танцевал восемнадцать лет, хотя мог бы танцевать до двадцати пяти. Будучи солистом, в 1975 году я закончил Ленинградский театральный институт (ЛГИТМиК) по специальности “Экономика и организация театра”. Этот курс тогда только открывался. А в этот период в театре моим художественным руководителем был изумительный балетмейстер Николай Боярчиков. Мы очень дружили с ним. Он сделал интересные спектакли “Три мушкетера”, “Деревянный принц” по Бартоку (я исполнял в этом спектакле главную роль), использовав по тем временам совершенно другой хореографический язык. Спектакль по Бартоку не поняли и не приняли. А вскоре Боярчикову предложили уехать в Пермь и возглавить Пермский балет. В Перми он работал шесть лет, поставил там несколько спектаклей, получил Государственную премию за два из них и вернулся к нам уже со званием и опытом. После приезда, став главным балетмейстером, Боярчиков сказал мне: “Валера, надо принимать труппу”. Первой реакцией было: “Коля, я еще танцевать хочу”. “Да хватит, ты уже натанцевался. Мне нужен помощник в театре.” Так я стал заведующим труппой. Мне очень нравился Малый оперный, и мне хотелось поработать в нем в другом качестве.
- И вы стали тем человеком, который делал всю “черную” работу в театре.
- Такова система организации балетной труппы. Во главе стоит художественный руководитель, главный балетмейстер. Он занимается сугубо творческими проблемами, ставит спектакли. А вся технология спектакля, вся черновая работа ложится на зав.труппы. Он отвечает за выпуск спектакля, за состав артистов, за репетиции... Мне это нравилось, и я решил попробовать. Работая зав.труппой, в течение двух лет я плавно уходил от своих ролей, вводя в партии молодежь. Первые два года были очень тяжелыми, потом стало полегче. Но песня моя осталась незаконченной! (Смеется.)
- Вы, наверно, общались со всеми большими мастерами русского балета того времени?
- Конечно. Единственная, кого я не знал, была Агриппина Яковлевна Ваганова. Я поступил в училище в 1951 году, а она через год умерла. Я помню только, как мы – десятилетние пацаны - благоговейно заглядывали в ее класс. Она была, конечно, царицей в школе, ее имя знакомо каждому. Но, уверяю вас, девяносто процентов людей не знают, что параллельно с ней работал педагог такого же уровня Екатерина Николаевна Гейденрейх. Она была репрессирована по доносу, и ее сослали в Пермь. Там она организовала Хореографическое училище. Среди ее учеников - знаменитая Людмила Сахарова и многие педагоги, составившие в дальнейшем славу этого училища. Так что с именем Гейденрейх связано возникновение и развитие Пермского балета. В первый год, когда я пришел, мне посчастливилось работать с ней... Мне хотелось бы вспомнить о людях, внесших огромный вклад в развитие балетного искусства, чьи имена оказались сегодня забытыми. Алла Яковлевна Шелест – балерина уровня Улановой. Мне кажется, благодаря Шелест состоялся как балетмейстер Юрий Григорович. Он был ее первым мужем, и именно она подтолкнула его на развитие нового стиля, который долгое время считался у нас незыблемым. Знаменитый балетмейстер Леонид Вениаминович Якобсон боготворил Шелест. Он ставил свои “Хореографические миниатюры” и говорил: “Если Алла не будет танцевать, я не буду этого ставить”. Мне с ней посчастливилось станцевать вместе, хотя мы работали в разных театрах... А какой потрясающей личностью была Татьяна Вечеслова! Я уже был зав.труппой, когда она ставила в нашем театре “Эсмеральду”. Я у нее дневал и ночевал, и она мне столько рассказывала интересного! Вечеслова – уникальный человек. При этом она не имела звания “Народной артистки”. Народ плакал, когда Вечеслова выходила в “Эсмеральде”. Она - актриса от Бога... Я бы хотел рассказать о моем хорошем приятеле Валере Панове (Шульмане). Мы работали вместе в одном театре. Потрясающий танцовщик, такого же уровня, как Нуриев! Он был незаслуженно отодвинут в свое время. Валера – танцовщик от Бога, ему бы танцевать в лучших театрах, но директор школы сказал ему, что он никогда не будет работать в Кировском театре. Сейчас Валера работает художественным руководителем балета в Тель-Авиве... Эти люди соединяли в себе природные физические данные с актерскими способностями. Они всегда стояли особняком, обособленно, не в общей “стае” советского театра. В каждой партии они делали образ, чего не хватало многим балетным артистам.
- Мне кажется, было бы замечательно рассказать о людях, составивших славу советского балета! Тем более, что воспоминаний о них не так уж и много. Этому можно посвятить целую рубрику “Великие балетные имена”.
- Буду рад поделиться своими воспоминаниями.
- А почему вы ушли из театра?
- Не сработался с новым руководством. Я ушел из театра в 1985 году. После ухода два с половиной года был директором Ленинградского Дома композиторов, потом волею судьбы попал в Москву. С 1987 по 1991 годы я работал в московской Ассоциации конкурса имени П.И.Чайковского. А потом получил письмо от друга…
- И через восемь лет, уже в Америке, вернулись к балету.
- Да, что-то такое должно было во мне накопиться, чтобы я почувствовал, что хочу заниматься своим делом.
- Что делают ваши выпускники, когда заканчивают Академию движения и музыки? Какой процент из них продолжает заниматься балетом?
- Два процента из ста. Продолжают балетную жизнь самые умные и талантливые. Из одного моего выпуска вышла очень способная девочка. Она сейчас танцует в Хьюстонском балете. Я даже уговорил родителей послать ее в Вагановку. Договорился с художественным руководителем Асылмуратовой, и она взяла ее в свой класс. Девочка хорошая, способная, но больше трех месяцев не выдержала. Ей не хватило терпения и усидчивости. А с мальчиками вообще беда. Раз-два и обчелся.
- До Америки у вас был опыт педагогической деятельности?
- Впервые в качестве педагога я попробовал себя в 1971 году, после одиннадцати лет работы в театре в качестве солиста. Меня пригласила балерина и педагог Фея Ивановна Балабина. Я всегда был хорошим партнером. Зная это, Балабина предложила мне взять класс дуэтного танца. Начиналось все очень хорошо. Я работал пять лет. Я пытался бороться с системой “мордования” детей, спрашивал Фею Ивановну, почему мы должны ставить детям отметки ниже, чем они того заслуживают, но ответом было: “Так принято”. Я не мог этого вынести. Каждый раз приходить в учительскую и воевать с педагогами было просто невыносимо, и через пять лет я оставил преподавательскую работу. А первые балетмейстерские опыты я получил... в порту. Как-то мне позвонили и сказали, что Ленинградскому порту нужен человек, который может поставить танцевальные номера. Коллектив этот был полусамодеятельным, но там были люди, которые когда-то где-то танцевали. Этот ансамбль готовился к дальним плаваниям. Я попал в один из таких рейсов на корабль “Лермонтов”. (Он потом затонул у берегов Новой Зеландии.) Рейс длился три с половиной месяца. А в другой раз мы давали концерт на открытии зданий башен-близнецов Торгового центра в Нью-Йорке в 1972 году. Они еще не были достроены, мы по щебенке ходили... Так я впервые побывал в Америке.
- Валерий Васильевич, вас хорошо знают не только любители балетного, но и драматического искусства. Вы ведь еще и балетмейстер театра “Атриум”. Как вы пришли в “Атриум”?
- Мы встретились с Женей Колкевичем, когда театр поставил “Поминальную молитву” и начинал работу над Окуджавой. Я побывал у них на репетиции и предложил свои услуги. Им как раз надо было сделать несколько танцевальных номеров. После Окуджавы мы с режиссером спектакля Андреем Тупиковым сделали вместе “Номер 13” и “Слуги Фемиды”. В “Слугах...” я поставил восемь танцевальных номеров. Осенью закончили большую работу – спектакль “Молдаванка, Молдаванка...” по мюзиклу А.Журбина “Биндюжник и король”.
- В этом спектакле состоялся ваш дебют в качестве драматического актера. Вы, по-моему, замечательно сыграли роль Никифора.
- Спасибо. Я очень волновался перед выходом на сцену. В драматическом спектакле я еще не играл. Меня регулярно приглашают мои друзья, артистические директора компании “Salt Сreek Ballet” в Вестмонте Сережа Козадаев и Жанна Дубровская на роль Дроссельмейера в “Щелкунчике”. Это чисто игровая партия. А в 2000 году я исполнил у них партию старухи-колдуньи Медж в “Сильфиде”. Козадаев и Дубровская – мои однокашники, мы в одном театре работали, только они несколько младше меня. Я у них преподаю, работаю с ребятами старших классов и каждый год выхожу на сцену.
- Как вам работается с коллективом “Атриума”?
- С удовольствием. Я неравнодушен к талантливым энергичным инициативным людям и всегда рад им помочь.
- Ну что ж, желаю вам новых интересных театральных работ: как балетных, так и драматических. До новых встреч!

Наша справка. Академия движения и музыки (“Academy of Movement and Music”), в которой шестнадцать лет преподает Валерий Долгалло, находится в Оук-парке по адресу: 605 Lake St. Oak Park, IL 60302. Справки по телефону 708-848-2329. А увидеть Валерия Долгалло на драматической сцене мы сможем совсем скоро. Последняя премьера театра “Атриум”, музыкальная трагикомедия “Молдаванка, Молдаванка” по мотивам произведений Исаака Бабеля пройдет 24 января в помещении “Northbrook Theatre”. Спектакль особенный, поскольку только в этот день в нем будет участвовать специально прилетающий на премьеру композитор Александр Журбин! Билеты можно заказать по телефону 847-729-6001.

О спектакле “Оглядываясь назад” (“Look, What I Don’t Understand”)

Интервью с режиссером Юрием Кордонским перед премьерой

С 8 января в театре “Athenaeum” болгарский актер и драматург Энтони Николчев представляет моноспектакль “Look, What I Don’t Understand”. На русский язык я бы перевел это название как “Оглядываясь назад”. Спектакль необычный – в его создании принимали участие пять режиссеров. Художественным руководителем постановки является представитель ленинградской театральной школы, ученик Льва Додина, актер и режисер Юрий Кордонский.

Краткая справка. После окончания Санкт-Петербургской Академии театрального искусства (бывший ЛГИТМиК) Кордонский двенадцать лет проработал в Малом драматическом театре (МДТ) – театре Европы. Самые известные роли были сыграны им в спектаклях Додина: сержант Милман в “Gaudeamus” С.Каледина (эту роль он играл одиннадцать лет), Спитковский в “Клаустрофобии” (в спектакле использованы мотивы из произведений В.Сорокина, В.Ерофеева, Л.Улицкой, М.Харитонова), Глагольев в “Пьесе без названия” А.Чехова, Сербинов в “Чевенгуре” А.Платонова. Большой резонанс получил сделанный им в 2001 году спектакль “Исчезновение” по мотивам прозы израильского писателя Шамая Голана. В том же году режиссер с семьей переехал на постоянное место жительство в США. Работал в театре города Арлингтон (Вирджиния), в университете Джорджа Вашингтона и Колумбийском университете. В 2006 году поставил в МДТ пьесу Ф.Г.Лорки “Дом Бернарды Альбы”. В настоящее время Юрий Кордонский является ассистентом профессора в университете “Веслиян” в Коннектикуте.

Я встретился с режиссером Юрием Кордонским перед премьерой и попросил его рассказать о спектакле “Оглядываясь назад” и исполнителе главной роли. Юрий Кордонский начал с рассказа об Энтони Николчеве.

- Нас связывает с ним трехлетнее знакомство. Он был моим студентом в классах актерского мастерства и режиссуры в университете “Веслиян”, дважды играл главные роли в моих спектаклях “Пер Гюнт” Г.Ибсена и “Эдип” Софокла. С идеей исследования прошлого своей семьи Энтони пришел ко мне два года назад, и в его случае это не было желанием всего лишь сделать очередной спектакль. Я увидел в его идее что-то личностное, необычное, пугающе зрелое для молодого человека. У меня было ощущение, что если бы он не написал эту пьесу, ему было бы физически больно. Для меня очень важно, когда люди что-то делают не потому, что они просто хотят что-то сделать, а потому, что они не могут этого не делать. В каком-то смысле сама история потребовала, чтобы он ее рассказал.

- Чем его история отличается от историй сотен тысяч других эмигрантов?
- В самой истории, может быть, ничего необычного нет. Более того, я знаю очень много эмигрантских судеб, которые с точки зрения сюжета или количества событий перекрывают историю Николчева. Они гораздо труднее, сложнее, опаснее. Нет, сама история не является уникальной. В его семье были диссиденты, они сидели в тюрьме, но никто не умер, все закончилось хорошо, эти люди до сих пор живы. К счастью, никто не подвергался прямой физической опасности, как некоторые из эмигрантов. В общем, достаточно типичная история, и в этом состоит ее прелесть. Она не претендует на исключительность.

- Может быть, многие в ней будут узнавать истории своих семей?
- Безусловно, и это сразу разрушает барьер между пьесой и зрителем. Кто-нибудь скажет: “О, ну это точно, как мой дядя...” или: “В точности мои родители, с ними было то же самое...” Я точно такой же эмигрант в первом поколении. В пьесе Николчева есть момент, когда отец должен соврать маленьким детям. Он не говорит, куда они едут, потому что боится, что дети расскажут своим друзьям в школе, и они не смогут выехать из страны. Родители решают соврать детям ради чего-то, что, как они думают в тот момент, будет лучше для детей в будущем. Я читал эту сцену и вспоминал точно такие же разговоры и такие же сомнения, через которые проходили мы с женой, когда уезжали, а нашему ребенку было пять с половиной лет. Как объяснить ему, куда и зачем мы едем?! Здесь друзья, школа, его язык, его жизнь, а там?.. Сюжет узнаваем именно потому, что история семьи Николчевых очень похожа на тысячи, тысячи других. Но что, на мой взгляд, было уникально в этом проекте, - это не сама история, не сам сюжет, а желание молодого американца погрузиться в историю своей семьи. Мы очень часто видим, как наши дети все меньше и меньше интересуются страной, откуда мы уехали, все меньше и меньше задают вопросов о ней. Энтони было пятнадцать лет, его сестре еще меньше, когда они уехали из Болгарии. Главные герои этой истории – его дедушка и бабушка. Энтони родился в США, никогда не был в Болгарии и не говорит ни слова по-болгарски. Вдруг в какой-то момент своей жизни ему захотелось узнать и понять мотивы, по которым его семья приняла решение уехать. Почти документальная пьеса Николчева - это восстановление исторической памяти. Энтони взял интервью у всех членов своей семьи. Через театр, через пьесу, через текст он попытался понять мотивы их решения. Это уже поступок зрелого человека, артиста, художника. Вот это было для меня уникальным. Наш спектакль – попытка через театральную игру, на примере одной семьи понять причины и движущие силы эмиграции.

- Расскажите, пожалуйста, о постановочном решении спектакля.
- Энтони разбил текст на четыре части и каждую доверил режиссировать своим друзьям-ровесникам. Каждый репетировал свою часть. У них не было никакого личностного знакомства с персонажами пьесы, они не знали, что делает другой. В этом эксперименте Энтони, который был единственным связующим звеном спектакля, было интересно посмотреть, что каждый из этих режиссеров принесет в эту историю, каким ключом будет пытаться “открыть дверь”. Когда все куски были собраны, Энтони устроил прогон и пригласил меня посмотреть весь материал. На этом прогоне все режиссеры впервые увидели другие части. Должен честно сказать, что я вначале довольно скептически отнесся к этой идее. Я боялся, что все развалится на четыре не связанных между собой стилистически и художественно части, боялся, что режиссеры попадут в ситуацию, когда они станут конкурентами и начнут выпендриваться друг перед другом, придумывая разные трюки и показывая, кто из них лучше. Я думал, что кто-то будет ставить фарс, кто-то - мюзикл, ожидал гораздо большего стилистического разнообразия у молодых режиссеров. Но я ошибся. Для всех режиссеров важнее оказалось содержание. Все части были органичны, никто не увлекся поверхностными трюками. И с этого момента я включился в работу как режиссер – руководитель постановки. Моя роль состояла в том, чтобы связать отдельные части в единый спектакль, сделать из этого непрерывную последовательную историю. И если вы сегодня посмотрите спектакль, вы даже не отличите, где эти части соединяются.

- Как вам, представителю русской театральной школы, работается с американскими актерами? Находятся ли точки соприкосновения?
- Безусловно, находятся. Я очень много езжу по всему миру, ставил спектакли в России, Америке, Румынии, Венгрии... Я могу судить, как работают актеры в разных странах. Для меня никогда не было никакого барьера между русскими, американскими или, например, румынскими актерами. Есть разные традиции, есть разница в самой структуре образования. Но главное, чем мы оперируем в театре, - душа. А она не зависит от языка и страны проживания. С такими актерами, как Энтони, потрясающе легко работать, потому что мы с ними говорим на одном языке. Психологизм, анализ персонажей и предлагаемых обстоятельств, жизнь человеческого духа – понятия универсальные, и они интересуют всех. В какой-то момент ты просто не замечаешь, на каком языке разговариваешь. Я получаю огромное удовольствие, работая с американскими студентами. Только что я закончил работу над спектаклем “Кентерберийские рассказы“ Дж.Чосера со студентами Колумбийского университета. Я работал с семнадцатью молодыми актерами, которые входят в жизнь и становятся частью американского театра. Было такое ощущение, что мы выросли с ними в одной подворотне! Возможно, какая-то зона остается закрытой, и в этой зоне нам не достать друг друга. Но мне кажется, что не в этой зоне делается настоящее искусство. Искусство делается в той зоне, где все кристально ясно. Зачастую это требует большей работы, большего усердия. Для примера я опять возвращаюсь к нашему спектаклю. Готовясь к написанию пьесы, Энтони специально поехал в Болгарию и провел там три месяца. Он ходил в театры, разговаривал с людьми, брал интервью, пытался выучить язык. Наверное, ничего из этого не вошло в пьесу, но он приложил огромные усилия, чтобы проделать свою часть пути.

- Почему для премьеры был выбран Чикаго?
- Этот спектакль Энтони уже играл в прошлом году в университете в качестве выпускного спектакля. На спектакль приехала его семья, постановка имела успех. После выпуска я посоветовал ему не бросать пьесу, не дать ей умереть, попробовать показать ее за пределами университета. А потом Энтони переехал в Чикаго, и сейчас он пытается построить здесь свою театральную карьеру. Он уже играл в театре “Thirteen pocket” и был вторым исполнителем роли Мити в театре “Lookingglass” в “Братьях Карамазовых”. Поэтому Чикаго стал прекрасным местом для премьеры нашего спектакля. Профессиональная жизнь спектакля началась здесь. Сейчас мы готовим документы на нью-йоркский театральный фестиваль. Если пройдем отбор, то в августе сыграем спектакль в Нью-Йорке. Мы послали документы на питерский театральный фестиваль моноспектаклей “Монокль”. В общем, мы надеемся, что показ спектакля в Чикаго станет успешным стартом.

- Желаю вам успеха!

Наша справка. Спектакль “Оглядываясь назад” идет до 1 февраля в помещении театра “Athenaeum” по адресу: 2936 N.Southport, Chicago, IL 60657. Билеты можно зарезервировать по телефону 312-902-1500, на сайте www.ticketmaster.com или приобрести в кассе театра. Подробную информацию о спектакле вы найдете на сайте http://www.thirteenpocket.com/home/lookwatidontunderstand.html.

“Отец” американского театра

Ах, Любовь,
Неприличная,
Прекрасная,
До чего ж я по тебе тоскую!..
Юджин О’Нил

В театральной жизни Чикаго 2009 год начнется с погружения в отчаянный, безысходный, трагический мир одного из самых талантливых писателей XX века, лауреата Нобелевской и четырех (случай исключительный!) Пулитцеровских премий, первого американского драматурга Юджина О’Нила. Первого в буквальном смысле этого слова, ибо до О’Нила американской драматургии просто не существовало. Из О’Нила “вышли” все: и Теннеси Уильямс, и Лилиан Хеллман, и Торнтон Уайлдер, и Артур Миллер, и Уильям Сароян, и Эдвард Олби... Но первым был он – нелюдимый, мрачный, вечно небритый Юджин О’Нил.
...Наркомания – бич семьи О’Нила. Мать Юджина была наркоманкой, его брат Джимми умер от наркотиков, его средний сын кочевал по больницам для наркоманов. Да и сам будущий драматург уже к двадцати годам опустился на самое дно, кочуя в алкогольно-наркотическом дурмане по грязным борделям и барам. Он родился в Нью-Йорке в актерской семье. Свое детство будущий драматург вспоминает как бесконечную череду разъездов. Он поступил в Принстонский университет, но спустя год был отчислен из него, работал в торговой фирме рекламным агентом и кассиром в театре, потом какое-то время играл маленькие роли в труппе отца. Дальше актерство уступает место журналистике. Наш герой становится репортером, пишет репортажи в газету. Но и это длится недолго. Захотелось экзотики, и Юджин О’Нил записывается матросом на торговые судна, плавающие в Южную Америку и Южную Африку, а потом и в экспедицию золотоискателей в Гондурас. В 1912 году О’Нил совершил попытку самоубийства, но был спасен. В том же году заболел туберкулезом, лечился в санатории. Поправившись, вернулся к учебе и поступил в Гарвардский университет на отделение драматургии. (Изучая жизнь О’Нила, поражает легкость, с которой бывший алкоголик поступает в лучшие университеты Америки. Сначала – Принстон, потом Гарвард!) К 1915 году Юджин О’Нил уже четко знал, чему он хочет посвятить свою жизнь. Он бы, наверно, последовал примеру своего брата и не смог выкарабкаться из мира наркотиков и алкоголя, если бы не мечта о писательстве. Юджин О’Нил хотел стать писателем, и это помогло ему выжить. Он перестал пить, и период бурной молодости сменился периодом “запойной” работы со словом.
Его радикализм отпугивал многих. Премьеры его спектаклей часто сопровождались публичными скандалами, судебными исками, запретами. Его ругали за чрезмерную натуралистичность, мрачность, пессимизм. Действительно, Юджин О'Нил - один из самых трагических писателей. В его пьесах нет спокойствия и благодушия, его герои мучаются сами и мучают других, в его мире невозможны счастливые финалы. Но драматург упорно шел своим путем, отмахиваясь от нападок недругов. И, лишь сказав в литературе все, что он хотел сказать, он вновь вернулся к выпивке.
Юджин О’Нил всю жизнь был одинок. От первой жены он ушел, оставив ее беременной. Их сын стал крупным специалистом в области античной литературы. Он покончил с собой в 1951 году. Со своей дочкой от второго брака Уной О’Нил разорвал всякие отношения, когда она в шестнадцать лет вышла замуж за Чарли Чаплина, и так ни разу и не увидел своих пятерых внуков. Причиной гнева драматурга был возраст великого актера. Жених был на год моложе тестя. В середине сороковых О’Нил женился в третий раз, но отношения с женой не сложились. В 1951 году после очередной ссоры он ночью ушел из дома, упал в темноте на камни, сломал колено и час пролежал без помощи. После этого случая его жена пыталась покончить с собой, приняв большую дозу снотворного, и несколько месяцев провела в клинике для душевнобольных. В конце жизни драматург вел затворническое существование. Он собирался осуществить грандиозный замысел: написать цикл из одиннадцати пьес, в котором думал рассказать о двух веках жизни одной американской семьи. К сожалению, планам О'Нила не удалось осуществиться. В 1952 году его настигла болезнь Паркинсона, и он потерял возможность писать.
Юджин О’Нил умер в 1953 году в возрасте шестидесяти пяти лет. За несколько месяцев до смерти он сжег все черновики и несколько недописанных пьес, а также сдал свой архив в Йельский университет.
После себя Юджин О’Нил оставил богатое драматургическое наследие - пятьдесят пьес. Среди них есть настоящие шедевры (“Любовь под вязами”, “Долгий день уходит в ночь”, “Луна для пасынков судьбы”), есть пьесы экспериментальные (“Император Джонс”, “Косматая обезьяна”, “Продавец льда”), сатирические (“Марко-миллионщик”, “О, молодость!”), исторические (“Траур – участь Электры”, “Разносчик льда грядет”)...
На русский язык пьесы О’Нила переводили достаточно оперативно, но при этом история постановок пьес американского драматурга на русской сцене совсем невелика. Русскому зрителю его открыл Александр Таиров. На сцене Камерного театра он поставил три пьесы О’Нила: “Косматая обезьяна” и “Любовь под вязами” в 1926 году и “Всем детям Божьим даны крылья” в 1929 году. Во всех спектаклях главные роли исполняла Алиса Коонен. Дальше – тишина на долгие годы. Мелькали, конечно, отдельные постановки его пьес на московской и провинциальной сценах, но о какой-либо традиции говорить не приходится. В 1967 году Лев Свердлин поставил в театре имени В.Маяковского пьесу О’Нила “Душа поэта”, сегодня в театре “Et Cetera” у Калягина идет пьеса О’Нила “За горизонтом”. Таких примеров немного. Русский театр с гораздо большим энтузиазмом брался за пьесы Теннеси Уильямса и Эдварда Олби. Тем интереснее инициатива театра “Гудман”, организующего фестиваль драматургии Юджина О’Нила. Мы увидим театральные труппы из Голландии, Бразилии, Нью-Йорка и Чикаго. Расскажу кратко о спектаклях фестиваля.

Театр “Гудман”. “Любовь под вязами”.
17 января – 22 февраля 2009 года.
Режиссер – Роберт Фоллс.
В главных ролях: Брайан Денехи, Карла Гуджино, Пабло Шрайбер.
Артистический директор театра “Гудман” Роберт Фоллс представляет свою трактовку драмы Юджина О’Нила “Любовь под вязами” (1924). Особый интерес связан с исполнителем роли Эфраима Кэбота, одним из лучших американских актеров Брайаном Денехи. Напомню, что сотрудничество с Фоллсом принесло Денехи две премии “Тони” за лучшее исполнение мужской роли: в 1999 году за роль Вилли Ломена в “Смерти коммивояжера” А.Миллера и в 2003 году за роль Джеймса Тайрона в пьесе того же О’Нила “Долгий день уходит в ночь”. “Любовь под вязами” станет пятым обращением дуэта Фоллс-Денехи к драматургии американского автора. Кроме “Долгого дня...” Роберт Фоллс ставил с участием Денехи спектакли “Продавец льда грядет” (1990 год), “Душа поэта” (1996 год) и “Хьюи” (2004 год).
В ролях Абби и Эбина выступают популярные киноактеры Карла Гуджино и Пабло Шрайбер.
7 февраля после спектакля состоится встреча с режиссером Робертом Фоллсом.

“Wooster Group” (Нью-Йорк). “Император Джонс”.
7 – 11 января 2009 года.
Режиссер – Элизабет Лекомте.
В главных ролях: Кэйт Волк, Ари Флиакос, Скотт Шеферд.
Театр “Wooster Group” – один из интереснейших коллективов Нью-Йорка. Он родился в 1975 году в самом богемном районе Сохо, на улице Вустер. С первых лет своего существования театр объявил себя приверженцем традиций Бертольта Брехта, Антонена Арто, Ежи Гротовского, а его главным девизом стал слом всевозможных канонов привычного зрительского восприятия. Коллектив стал одним из родоначальников нового жанра “технотеатра”. Он поражал зрителя непривычным прочтением классических и современных произведений, разнообразием сценических форм, экспериментами в области звука, цвета, видео. Еще в семидесятые годы театр стал активно использовать телевидение, и многочисленные телеэкраны стали фирменным знаком театра. Сегодня театр с большим успехом пользуется достижениями в области компьютерной графики. В разные годы с колективом сотрудничали такие блистательные актеры, как Уиллем Дефо и Фрэнсис Макдорманд. Бессменный главный режиссер театра – Элизабет Лекомте.
В Чикаго труппа представляет пьесу раннего О’Нила “Император Джонс”.
10 января в 3 часа дня в театре “Гудман” состоится встреча режиссера Элизабет Лекомте и актеров театра со зрителями. Вход свободный.

“CompanhiaTriptal” (Бразилия).
“В зоне”. 14 – 18 января 2009 года.
“Долгий день уходит в ночь”. 21 – 25 января 2009 года.
“К востоку, на Кардифф”. 28 – 31 января 2009 года.
Режиссер – Андре Гаролли.
Спектакли идут на португальском языке с английскими субтитрами.
Бразильская театральная компания “Triptal” показывает три спектакля из морской тетралогии О’Нила. Она была написана в период с 1914 по 1917 годы и отражает опыт автора, плавающего матросом на торговых судах. Тетралогия О’Нила – это поэтические воспоминания автора о его морской жизни.
Юджин О’Нил всегда принимал активное участие в постановках своих пьес. Так было и с “морскими” пьесами. Все они были поставлены в театре “Провинстаун-плэйерс”. Премьера спектакля “К востоку, на Кардифф” в 1916 году считается датой рождения новой американской драматургии.
Спектакль “В зоне” был удостоен престижной бразильской театральной премии.
29 января в 6 часов вечера в АРТ-институте состоится встреча режиссера Андре Гаролли со зрителями. Вход свободный.

“The Hypocrites” (Чикаго). “Косматая обезьяна”.
7 – 21 февраля 2009 года.
Режиссер – Шин Грэйни.
Экспериментальную пьесу О’Нила “Косматая обезьяна” актеры чикагского театра “The Hypocrites” играют в партере и на балконе, а публика располагается на сцене.
21 февраля после спектакля состоится встреча режиссеров Шина Грэйни и Грега Аллена со зрителями.

“Toneelgroep” (Амстердам, Голландия). “Траур – участь Электры”.
25 – 28 февраля 2009 года.
Режиссер – Иво ван Хове.
Спектакль идет на голландском языке с английскими субтитрами.
Театральная труппа из Голландии “Toneelgroep” привозит на фестиваль спектакль “Траур – участь Электры” по одноименной трилогии Юджина О’Нила. Действие пьесы происходит после окончания Гражданской войны в США. В основе сюжета – история крушения могущественного клана Мэннонов. Обладая способностью мифологизировать современность, О’Нил изображает узнаваемых современных персонажей и их жизненные коллизии в вечных категориях мифа. Отсюда - переклички с древнегреческими трагедиями Эсхила и “Электрой” Софокла.
Газета “Нью-Йорк таймс” назвала театр “Toneelgroep” ведущим театром Голландии. В разные годы с коллективом сотрудничали такие известные европейские театральные режиссеры, как Кристофер Марталер, Кшиштоф Варликовски, Эмио Греко. “Траур – участь Электры” поставил генеральный директор театра Иво ван Хове – тот самый режиссер, о котором больше всего говорили на последнем Авиньонском фестивале в связи с премьерой его “Римских трагедий”, шестичасовой инсценировкой трех шекспировских пьес: “Кориолан”, “Юлий Цезарь”, “Антоний и Клеопатра”. Спектакль “Траур – участь Электры” был поставлен в 1995 году. Он впервые будет показан в США.
25 февраля в 5 часов дня в театре “Гудман” состоится дискуссия о творчестве Юджина О’Нила. В дискуссии участвуют режиссеры Иво ван Хове и Роберт Фоллс. Вход свободный.

“The Neo-Futurists” (Чикаго). “Странная интерлюдия”.
6 – 8 марта 2009 года.
Режиссер – Грег Аллен.
Еще одна театральная труппа из Чикаго – “Неофутуристы” - участвует в фестивале драматургии Юджина О’Нила со спектаклем “Странная интерлюдия”. История Нины Лидс и ее трех любовников – самая длинная и странная пьеса драматурга. Она длится пять с половиной часов. При жизни О’Нила спектакль провалился и надолго выпал из театрального репертуара. Специально к фестивалю основатель “Неофутуристов” режиссер Грег Аллен взялся за восстановление пьесы.

Наша справка. Подробную информацию о программе фестиваля вы найдете на сайте театра http://www.goodmantheatre.org/. Там же можно заказать билеты на все спектакли фестиваля. Адрес театра: 170 N. Dearborn St. Chicago, Illinois 60601.
Телефон – 312-443-3800.

Между прошлым и будущим

...Что вселяет в меня надежду? Музыка.
Ведь перед симфонией Бетховена,
перед моцартовским “Дон Жуаном”
или “Тристаном и Изольдой” Вагнера
все люди равны.
Даниэль Баренбойм

Пятнадцать лет “музыкальным императором” Чикаго был блистательный пианист и дирижер, один из ярчайших музыкантов современности Даниэль Баренбойм. Его любили и ненавидели, ему завидовали и старались подражать, его политические выступления вызывали скандалы и протесты, но одно оставалось неизменным – присутствие Баренбойма сразу поднимало концерт на качественно новый уровень. Высочайшая музыкальная культура, чувство вкуса, умение находить контакт не с чиновниками от музыки, а с простыми музыкантами – вот что отличало и отличает Баренбойма. Неслучайно именно музыканты (а не руководители!) Чикагского симфонического оркестра (далее – ЧСО) назвали его своим “пожизненным почетным дирижером”.
С Чикаго музыканта всегда связывали особые отношения. В книге “Жизнь в музыке” он называет город своим вторым домом и одним из городов, которые всегда были верны ему. Дебют Баренбойма в Чикаго в качестве пианиста состоялся в январе 1958 года. Концерты прошли по инициативе импресарио Сола Юрока. В том же году Баренбойм впервые услышал ЧСО под управлением Фрица Райнера. Баренбойм вспоминает: “Это было для меня потрясение. Я никогда прежде не слышал оркестра такого уровня и такого качества. Чикагский оркестр был великолепно отлаженной машиной с бьющимся человеческим сердцем”. С ЧСО Баренбойм впервые выступил как пианист в 1969 году, а на следующий год впервые дирижировал этим оркестром. С тех пор его регулярная работа с ЧСО стала, по его словам, “одним из основных направлений музыкальной жизни”. Баренбойм дирижировал оркестром ежегодно шесть недель – это был для него первый опыт работы с оркестром такого высокого уровня. Вот еще одна цитата из Баренбойма: “ЧСО – это комбинация высочайших музыкальных стандартов с теплыми человеческими взаимоотношениями. Когда я дирижирую этим оркестром, я чувствую, что все, что могу дать ему, недостаточно для него, что такие музыканты заслуживают лучшего и большего. Редко встретишь группу подобных профессионалов с постоянным стремлением к совершенству. С первых дней работы в Чикаго я знал, что готов исполнять музыку с этим оркестром до конца жизни”. “Это была мечта, о которой я даже не осмеливался мечтать,” – так говорил Баренбойм о возможности возглавить когда-нибудь ЧСО. Первый разговор об этом состоялся у Баренбойма с Георгом Шолти в 1983 году на Байрейтском музыкальном фестивале. Шолти считал Баренбойма своим идеальным преемником. (Он мог убедиться в этом на примере оркестра Де Пари, который после ухода Шолти в 1975 году возглавил Баренбойм.) Баренбойм пишет: “Я не мог представить себе лучшего предшественника, чем Шолти, и был глубоко тронут его уверенностью во мне”. В конце восьмидесятых мечты Баренбойма, казавшиеся ему несбыточными, превратились в реальность. Дирижер получил официальное предложение стать музыкальным руководителем Чикагского симфонического оркестра. С 1991 года в истории чикагского оркестра открылась новая глава.
“У меня были вполне определенные планы, как нужно работать с оркестром, - отмечает музыкант. - Дирижерская палочка беззвучна. Главное – музыканты!” Медленно и кропотливо Даниэль Баренбойм преобразовывал звук, не нарушая при этом того, что было создано в этом коллективе на протяжении долгих десятилетий. Баренбойм омолодил оркестр. Из ста семи музыкантов, играющих в оркестре сегодня, тридцать пять (почти треть!) пришли в коллектив при нем, то есть после 1991 года. В оркестре появились новые концертмейстеры духовых инструментов: гобоисты Алекс Кляйн и Евгений Изотов, фаготист Дэвид Макгилл, флейтист Мэттью Дюфор. Изменения коснулись почти каждой группы оркестра. Полностью обновилась группа трубачей. Последним из старой гвардии, прослужив в оркестре пятьдесят три года, в 2001 году из коллектива ушел феноменальный первый трубач Адольф Херсет – живая легенда Чикаго. При Баренбойме начали свою работу в оркестре талантливый концертмейстер оркестра скрипач Роберт Чен и концертмейстер группы трубачей Кристофер Мартин. Сегодня ЧСО моложе и интернациональнее по составу, чем когда бы то ни было. Баренбойм любит повторять: “Оркестр – это наше общество в миниатюре”. В числе новых музыкантов - представители Китая, Канады, Тайваня, Голландии, Японии, Франции. С января 2001 года в группе ударных инструментов оркестра служит киевлянин Вадим Карпинос - выпускник Манхеттенской школы музыки. Продолжают работать в оркестре и ветераны, начинавшие свою карьеру у легендарного Шолти, - концертмейстер группы волторн с 1966 года Дэйл Клевенджер, играющий на литаврах Дональд Косс, пианистка Мэри Сауэр (она служит в оркестре с 1959 года).
Баренбойм объездил с ЧСО всю Европу, был в Японии и Латинской Америке, представлял коллектив на крупнейших музыкальных фестивалях в Зальцбурге и Люцерне. Во многом благодаря его усилиям любители музыки во всем мире говорят об уникальном “чикагском звуке” оркестра, который остается неизменным на протяжении почти стодвадцатилетней славной истории коллектива. Согласно опросу английского журнала “Граммофон”, проведенному в ноябре 2008 года среди музыкальных критиков разных стран, ЧСО стал лучшим симфоническим оркестром Америки и пятым в мире – после амстердамского оркестра “Концертгебоу”, “Винер филармоникер”, “Берлинер филармоникер” и Лондонского симфонического оркестра.
Благодаря личным контактам и дружбе Баренбойма с самыми выдающимися музыкантами мира мы имели возможность слышать и видеть их на сцене Симфонического центра. Часто раздавались голоса, что в Чикаго выступают одни и те же исполнители. Действительно, компания Баренбойма, особенно в последние годы, оставалась неизменной. Но, согласитесь, уважаемые читатели, ведь это были лучшие из лучших! Пианисты Ланг Ланг, Евгений Кисин, Альфред Брендель, Эмманюэль Экс, Маурицио Поллини; скрипачи Максим Венгеров, Ицхак Перлман, Пинхас Цукерман, Анна-София Муттер, виолончелисты Мстислав Ростропович и Йо-Йо Ма – по разнообразию и насыщенности программа чикагской филармонии сравнима с лучшими концертными залами Европы!
Активно исполняя классический репертуар, Баренбойм в то же время является неутомимым пропагандистом современной музыки. В книге “Жизнь в музыке” он пишет: “В Чикаго у меня репутация музыканта, слишком часто исполняющего современную музыку, а в Берлине меня обвиняют в недостаточном внимании к этой музыке...”. Кстати, свой интерес к современной музыке Баренбойм в очередной раз продемонстрировал совсем недавно, в октябре, исполнив на сцене Берлинской оперы концертную программу из произведений Софьи Губайдулиной, Дмитрия Шостаковича и его любимой ученицы - недавно ушедшей из жизни Галины Уствольской.
Что нового и интересного было в жизни Баренбойма за эти два с половиной года, после отъезда маэстро из Чикаго? Спустя несколько месяцев, осенью 2006 года, он был назначен главным приглашенным дирижером миланского театра “Ла Скала”. Маэстро продолжает возглавлять Берлинскую государственную оперу “Унтер ден Линден” (“Под липами”) и оркестр Штаатскапелла. Осенью 2000 года этот берлинский оркестр избрал Баренбойма своим пожизненным главным дирижером.
В феврале 2007 года с оркестром “Винер филармоникер” Баренбойм выступил в Москве. В марте 2008 года на сцене Берлинской оперы с огромным успехом прошла опера С.Прокофьева “Игрок” в постановке Дмитрия Чернякова, совместная работа Берлинской оперы и миланского театра “Ла Скала”. За дирижерским пультом стоял Даниэль Баренбойм. В октябре Берлинская опера представила новую постановку “Евгения Онегина”. Режиссер спектакля – Ахим Фрайер. Партию Татьяны исполнила любимица Баренбойма, выпускница Московской консерватории, в прошлом - солистка Музыкального театра К.Станиславского и В.Немировича-Данченко, а ныне – солистка Берлинской оперы Анна Самуил.
15 ноября 2007 года музыканту исполнилось 65 лет. Он продолжает выступать и как пианист, и как дирижер, по-прежнему являясь желанным гостем лучших концертных залов мира.
В ноябре 2006 года маэстро стал обладателем ежегодной премии Еврейского музея в Берлине, в феврале 2007 года ему вручена престижная Гессенская Премия мира. Одним из лауреатов премии является Далай Лама. В 2007 году музыкант был награжден Императорской премией - высшей наградой, присуждаемой в Японии деятелям искусства. Среди лауреатов премии – Пьер Булез, Леонард Бернстайн, Мстислав Ростропович, Клаудио Аббадо, Марта Аргерих, Федерико Феллини, Ингмар Бергман, Акира Куросава, Анджей Вайда, Питер Брук, Пина Бауш, Майя Плисецкая. В прошлом году Баренбойм был награжден высшей наградой Франции - Орденом Почетного легиона, “Золотой медалью” института имени И.Гете, получил мантию Почетного доктора Оксфордского университета. В сентябре 2007 года генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун объявил о назначении Баренбойма Послом мира.
Являясь принципиальным и бескомпромиссным сторонником свободы слова, музыкант создает немало проблем для организаторов своих концертов и гастролей. Всем памятно выступление Баренбойма в Иерусалиме в 2001 году. В программе музыкального фестиваля было объявлено исполнение музыкантами Берлинской государственной оперы акта из оперы Вагнера “Валькирия”, но по просьбе общественности дирекция фестиваля попросила дирижера отменить выступление. Баренбойм изменил программу, однако по окончании концерта предложил желающим остаться в зале и послушать оркестровый фрагмент одной из опер Вагнера. Этот поступок вызвал противоречивую общественную реакцию и бурную дискуссию в израильской прессе. Баренбойм вспоминает: “Единственным скандалом была реакция политиков. Перед исполнением музыки Вагнера у меня был сорокаминутный разговор с публикой. Я сказал, что прекрасно понимаю тех, кто не может слушать эту музыку, и если они хотят, они могут покинуть зал. Из трех тысяч человек из зала вышли около ста зрителей”. После этого выступления музыка Вагнера в Израиле по-прежнему остается под запретом.
Гневные проклятия обрушились на Баренбойма и тогда, когда он со своим оркестром “Западно-восточный диван”, составленным из израильских и арабских музыкантов, выступил в Рамалле. В сентябре 2005 года в Израиле состоялась презентация книги Баренбойма, написанной им в соавторстве с профессором Колумбийского университета Эдвардом Саидом. Во время ланча к нему подошла журналистка радио израильской армии. Баренбойм отказался дать ей интервью из-за того, что она была одета в военную форму. После этого министр образования Израиля Лимор Ливнат гневно раскритиковал Баренбойма за этот инцидент, назвав его “настоящим юдофобом и антисемитом”. На следующий день в интервью на том самом радио Баренбойм сказал: “Что же в этом антисемитского? Просто я считаю, что нельзя появляться в форме там, где обсуждают книгу, написанную вместе с палестинцем, – это неуважение к чувствам других. Ничего общего с антисемитизмом тут нет”. Напомню, что “антисемит” Баренбойм, находясь на гастролях в любой точке мира, всегда подчеркивает, что является гражданином Израиля. Во время гастролей в Москве с парижским оркестром Де Пари в 1986 году он потребовал установить на сцене рядом с флагами СССР и Франции флаг Израиля. А ведь дело было задолго до восстановления дипломатических отношений между Израилем и СССР!..
В январе 2008 года Даниэль Баренбойм получил палестинское гражданство. Музыкант заявил, что данная акция должна стать примером мирного сосуществования двух народов: “Это большая честь для меня - получить палестинский паспорт. Судьбы палестинского и израильского народов неразрывно связаны. Мы обречены на совместное существование, хотя я лично предпочитаю называть эту связь благословением”. Гражданство Палестинской автономии стало уже четвертым в “коллекции” маэстро: он является гражданином Израиля, Испании и Аргентины. Баренбойм – не первый из знаменитых иностранцев, получивших гражданство в Рамалле. В начале декабря 2005 года палестинский паспорт был вручен Папе Римскому Бенедикту XVI.
В общем, шум вокруг имени Баренбойма не утихает, однако шум этот – не главное. Главным для музыканта остается Музыка, гениальным интерпретатором которой он является вот уже более полувека! В планах у музыканта на 2009 год – “Тристан и Изольда” Р.Вагнера в “Ла Скала”, “Парсифаль” и “Лоэнгрин” Вагнера в Берлинской опере, новый концертный тур с оркестром “Западно-восточный диван”, концерты с Еленой Башкировой, Маурицио Поллини, Томасом Квастхофом, Раду Лупу, Ефимом Бронфманом, Ланг Лангом. А 1 января 2009 года Баренбойм будет дирижировать традиционным новогодним концертом в Венской опере.
В эти дни маэстро находится в Америке. 23 ноября состоялся концерт Баренбойма и Джеймса Ливайна в Карнеги-холле, а 28 ноября Баренбойм впервые дирижировал в Метрополитен-опере. Музыкант дебютировал на сцене этого театра со своей любимой оперой - “Тристан и Изольда” Р.Вагнера. 4, 5 и 11 декабря состоятся концерты Баренбойма с Бостонским симфоническим оркестром под управлением Дж.Ливайна. Программу, которую мы услышим в Чикаго, Баренбойм исполняет всего в трех городах Америки: 8 декабря – в Филадельфии, 14 декабря – в Метрополитен-опере в Нью-Йорке (последний раз такая честь – провести сольный концерт в крупнейшем оперном театре мира – была предоставлена в 1986 году Владимиру Горовицу!), 18 декабря – в Чикаго. В программе – фортепианные произведения Ференца Листа: Три сонета Петрарки из цикла “Годы странствий”, Фантазия-соната “После чтения Данте” и Транскрипции на темы опер “Трубадур”, “Аида”, “Риголетто” Дж.Верди.
Спустя два с половиной года после отъезда и спустя полвека после своего фортепианного дебюта в городе Даниэль Баренбойм возвращается в Чикаго!

Однажды осенним вечером в Чикаго...

...Тут дьявол с Богом борется,
а поле битвы - сердца людей.
Федор Достоевский

Место действия – Чикаго, центр города, район “Великолепной мили”. Время действия - холодный ноябрьский вечер года две тысячи восьмого. Город живет своей жизнью. Как всегда, полно машин, работают магазины, люди спешат с работы, заполнены рестораны и кафе. А в это время на сцене одного театра воссоздается атмосфера российской глубинки восьмидесятых годов XIX века, и мы с вами переносимся в провинциальный городок Скотопригоньевск. Там живут и страдают, там мучаются вопросами существования Бога и бессмертия души, обсуждают вопросы веры и неверия, там Христос с Великим Инквизитором встречается и “дьявол с Богом борется”... На сцене одного театра показывают Достоевского.
Имя этого театра – “Lookingglass Theatre Company”. Театр смело берется за инсценировки самых сложных классических и современных сочинений. В разные годы на сцене театра шли такие спектакли, как “Одиссея” Гомера, “Тяжелые времена” Ч.Диккенса, “Метаморфозы” Ф.Кафки, “Алиса” Л.Кэрролла, “Восемьдесят дней вокруг света” Ж.Верна. Ставили в театре и русскую классику: “Идиот” Ф.М.Достоевского, “Мастер и Маргарита” М.Булгакова, “Голый король” Е.Шварца. Дважды с этим театром работал актер и режиссер Вениамин Смехов. Вот как он вспоминает работу с коллективом: “Не театр, а сказка. Все, что просишь, показываешь - моментально хватают. Играют вдвойне интереснее. Ты заводишься. Пробуешь еще. Они хохочут, подражают, присваивают... Танцуют, как мастера, двигаются, как акробаты, при этом способны играть “старым способом” - достоверно, реалистично, психологично... Их уважение к системе Станиславского помножено на увлечение театрами Арто, Гротовского, Японии, Китая. Все советские иллюзии оказались фальшивыми: ни прагматизма, ни карьеризма, а “огромные гонорары” - смешной бред. Ребята окончили одну из лучших частных театральных школ в Америке – Северо-Западный университет. Заплатили за четыре года по сто тысяч долларов, чтобы стать... бедными актерами. Они вкалывают целыми днями в качестве учителей, воспитателей детских садов, официантов, а в шесть вечера - в репетиционный зал. Хотите, зовите их хиппи, хотите - элита, богема - все будет и так, и не так”.
Первой премьерой нового сезона в “Lookingglass” стало обращение к русской классике: “Братья Карамазовы” Федора Михайловича Достоевского. Перевод романа выполнен Ричардом Пивиром и Ларисой Волохонской. Автор инсценировки и режиссер-постановщик спектакля – Хайди Стилльман.
Зная пристрастие этого коллектива к пластическому театру, я с некоторой опаской шел к ним смотреть Достоевского. Я знал, что актеры “Lookingglass” всегда играют ярко и разнообразно, что “танцуют, как мастера, двигаются, как акробаты”, но в данном случае вот это как раз смущало. Я боялся увидеть “новое слово” в прочтении романа, не хотел акробатических трюков, пантомимы и цирка. Однако мои опасения оказались излишними. В современной, оригинальной форме, живым, театральным языком, не добавляя, не осовременивая Достоевского, актерам театра удалось показать жизнь героев хрестоматийного романа. Спектакль длинный, однако зал полон и после антрактов публики меньше не становится. За происходящим на сцене полудетективным-полумелодраматическим сюжетом (умел Федор Михайлович рассказать Историю!) современный зритель следит, затаив дыхание. Видно, роман читали не многие, и очень хотелось узнать, чем дело кончится. А на сцене было все всерьез, по-настоящему, без притворства и наигрыша, с бережным отношением к тексту.
В “Lookingglass”, как нигде, умеют обживать сценическое пространство. Зеркало в центре разделяло надвое сцену в “Алисе”; выходы слева и справа, появление героев сверху и снизу заставляло зрителя вздрагивать от неожиданности в “Гефестусе”; отсутствие четвертой стены позволяло проделывать самые искусные превращения в кругосветном путешествии героев Жюля Верна. В “Братьях Карамазовых” мы встречаем почти пустую сцену. Кровать и стол с коньяком, печь-окошко да избушка с краю – вот и все декорации. Но вот спектакль начинается, и печь-окошко превращается в монастырскую келью: в скит к старцу Зосиме пожаловало семейство Карамазовых: отец Федор Павлович (Крейг Спайдл) и его три сына: импульсивный, страстный Дмитрий (Джо Сикора), умный и задумчивый Иван (Филипп Р.Смит), ангелоподобный, страдающий за всех Алеша (Дауг Хара). Избушка с краю оборачивается отцовской усадьбой, “одноэтажной, с мезонином, окрашенной серенькою краской и с красною железною крышей”, где сладострастник Федор Павлович ждет свою любимую, где за коньячком происходит его знаменитый разговор с Иваном, где они слушают рассуждения лакея Смердякова (Ларри Гримм)... А когда Алеша выбегает из усадьбы и направляется в дом к госпоже Хохлаковой (Эва Барр), крупным планом на сцене высвечивается кровать. Там мы встречаемся с двумя роковыми, “достоевскими” женщинами – Грушенькой (Чаон Кросс) и Катериной Ивановной (Луиз Лэмсон). Минимальными средствами создатели спектакля достигают максимального художественного результата.
Инсценировка романа отражает все основные сюжетные линии “Братьев Карамазовых”. Подобно роману Достоевского, спектакль Хейди Стилльман многолюден. Одними из самых удачных сцен спектакля являются эпизоды из жизни штабс-капитана Снегирева (Стив Ки) и его сына Илюшеньки (великолепная актерская работа юной Абигайл Дрогер). В спектакле нашлось место даже поэме “Великий Инквизитор”. В трактире Иван пересказывает Алеше свою поэму о встрече Инквизитора (Мори Купер) с Христом (Стив Ки). Мы слышим яростную речь Инквизитора о мучительном для человека выборе между добром и злом. Великий инквизитор решает побороть стремление человека к свободе, превратив человечество в послушное стадо. Инквизитор ждет ответа от Христа, но тот только молча целует его.
Разве что Лизавету Смердящую и Черта создатели спектакля обидели, да беседы и поучения старца Зосимы опустили. Лизаветы в спектакле нет, а “красавчик” с хвостом появляется лишь однажды в комнате Смердякова после совершенного им убийства. Появляется из ада, ненадолго, и быстро исчезает, давая понять, что со многими из героев он еще встретится.
Зато сюжетные линии основных действующих лиц отражены в полной мере. Другое дело, насколько отражены характеры героев. Мне показалась упрощенной трактовка образов Алеши и Смердякова. У Дауга Хары Алеша слишком напоминает князя Мышкина. Эдакий Христос во плоти, все понимающий и всех примиряющий, в то время как Алеша Достоевского не знает точных ответов. Он ищет Бога, ищет любви и смысла жизни, ищет и пытается найти ответы на “проклятые” вопросы бытия. А что касается Смердякова, то в спектакле он, скорее, смешон, тогда как у Федора Михайловича - страшен и омерзителен.
Вообще, все актеры грешат некоторым однообразием красок. Хотелось бы почувствовать заложенную в каждого героя трагедию. Этого, к сожалению, мы не увидели. Зато одно удовольствие было наблюдать за маленькими актерами. Хороши были все: ученик десятого класса “New Trier High School” Ник Дилеонарди в роли Коли, Роберт Гордиш в роли Карташова (он играл в театре “Гудман” в спектакле “Рождественская сказка”), Малькольм Кеннет Харрис в роли Тузикова. Существование школы при театре дает свои плоды: дети с детства познают основы театрального мастерства, учатся работать на сцене с профессионалами.
Конечно, кое-что в спектакле вызывает вопросы. Например, только что отпечатанные советские рубли на столе у Карамазовых, красные волосы госпожи Хохлаковой, католический, а не православный крест на крышке гроба в сцене похорон Илюшеньки. Но эти частности не касаются самого главного – атмосферы спектакля. Вот атмосферу театру удалось создать в полной мере! Так что поблагодарим актеров и создателей спектакля за то, что взялись за такой непростой материал, и пожелаем успеха в будущем. Впереди – Торнтон Уайлдер и его роман “Наш городок”. Премьера состоится в феврале 2009 года.
...А город жил своей жизнью. Были пробки на улицах, работали магазины, люди спешили с работы, шум и оживление царило в ресторанах и кафе. Было это в Америке, в городе Чикаго, в году две тысячи восьмом.

Спектакль “Братья Карамазовы” будет идти на сцене театра “Lookingglass” до 7 декабря. Адрес театра: 821 N Michigan Avenue, Chicago, IL 60611. Справки и заказ билетов по телефону 312-337-0665 и на Интернет-сайте театра http://lookingglasstheatre.org/content/. Не забудьте в кассе театра поставить штамп на билете паркинга. В этом случае вы получите хорошую скидку.

9 ноября 2008 года

“Вальс в мажоре” Александра Журбина

Блистательный мелодист и серьезный симфонический композитор, книгочей и знаток литературы, великолепный рассказчик и шоумен, яркий, неожиданный, остроумный, всегда талантливый и всегда непредсказуемый - Александр Журбин знает секрет успеха! Его музыку любят миллионы людей, он одинаково органичен во всех жанрах и направлениях, он популярен, обласкан славой, востребован, знаменит. Разговаривать с таким собеседником – огромное удовольствие для любого журналиста. Не скрою, уважаемые читатели, я давно мечтал побеседовать с Александром Борисовичем, да все как-то повода не было. И вот совершенно неожиданным образом повод появился: совсем скоро творчество Журбина будет представлено в Чикаго. Но - обо всем по порядку.

- Александр Борисович, вы родились в Ташкенте в семье инженеров. Откуда у вас возник интерес к музыке?
- Вы знаете, меня самого это интересует. Очевидно, сказались гены моей мамы. Она - очень музыкальный человек. Ей восемьдесят восемь лет, и она до сих пор поет. Я очень благодарен моим родителям, которые, почувствовав, что во мне есть музыкальные способности, постарались их развить. Они не только отдали меня в музыкальную школу, но и создали для меня музыкальный мир дома. В то время стали появляться виниловые пластинки. Но я жил в Ташкенте, и пластинок там было мало. Зато когда родители или родственники ездили в Москву, они всегда привозили мне пластинки. У меня дома уже в довольно раннем возрасте собралась приличная коллекция вот этих самых виниловых советских пластинок. Это была действительно очень хорошая музыка. Я до сих пор могу сыграть на рояле, напеть, знаю наизусть все тексты “Кармен”, “Пиковой дамы”, “Аиды”, “Травиаты”. Родители с детства заложили во мне не просто любовь, но даже страсть к музыке.
- При этом сначала вы ведь не собирались становиться композитором. Вы учились в консерватории по классу виолончели...
- Это правда. Но дело в том, что композитором вообще никто не собирается становиться с самого начала. Этот дар должен проявиться. Лет с десяти-одиннадцати я стал перекладывать стихи на музыку, писать какие-то либретто. Меня сразу потянуло в область театра, причем, музыкального театра. Я помню, в раннем возрасте писал балет и оперу. Достаточно наивные вещи, но все же... Увидев, как я целыми днями сижу и исписываю десятки страниц с музыкальными значками, моя мамочка поняла, что пора что-то делать. Она отвела меня к жившему в Ташкенте московскому профессору композиции Борису Борисовичу Надеждину. Я стал его студентом и с этого момента начал заниматься композицией более-менее серьезно.
- То, что вы из Ташкента перехали в Москву, – это понятно. Вы закончили в Москве институт Гнесиных, начали работать... Но почему потом был переезд в Питер? Ведь в Москве в те годы дышалось свободней. А в Питере – товарищ Романов.
- Это момент действительно интересный. Начнем с того, что я тогда был абсолютно никому не известным композитором. Я был студентом, аспирантом, и моя творческая жизнь, можно сказать, еще и не начиналась. Я закончил институт Гнесиных, и меня по распределению направили в город Краснодар. Я провел там год, после чего решил продолжить образование. Возникла идея Ленинграда. У меня там были друзья, но, самое главное, там были мои кумиры. Колоссальным магнитом был БДТ – лучший театр России. В то время в Питере работали Шостакович, Слонимский, Тищенко, Петров. Я знал, что в Питере живет Бродский, в Кировском танцует Барышников... Все это вместе ужасно влекло в Питер, хотя я прекрасно понимал, что не имею никаких шансов познакомиться с этими людьми. Но судьба распорядилась другим образом. Приехав в Питер, я познакомился со многими из них: с Рейном, Бродским, Довлатовым, Барышниковым. Было бы сильным преувеличением сказать, что я был их близким другом. Нет, я был с ними просто знаком, но это тоже было не мало. Я пожимал им руки!.. Я благодарен судьбе, что она меня в те годы – конец шестидесятых – начало семидесятых – забросила в Питер. Именно в Питере я написал оперу “Орфей и Эвридика” и начал свой серьезный творческий путь, который, надеюсь, продолжается до сих пор. Я до сих пор очень люблю Питер. Санкт-Петербург – совершенно потрясающий город. Питерский дух я постарался передать в опере “Униженные и оскорбленные” по Достоевскому. Мои друзья-петербуржцы говорят, что эта опера очень питерская.
- На что вы рассчитывали, сочиняя рок-оперу в Советском Союзе? У писателей есть такое выражение: “писать в стол”. Можно ли сказать, что вы сочиняли “Орфея и Эвридику” в стол?
- С “Орфеем и Эвридикой” получилась странная и удивительная история. Когда я ее писал, у всех, кто участвовал в этом процессе, - у режиссера, актеров, либреттиста, руководителя ансамбля – было ощущение, что оперу не пропустят. Но это был уникальный случай в моей карьере (а я с тех пор написал сорок произведений для музыкального театра). Я писал, и буквально на следующий день мои ноты брал оркестр и сразу начинал репетировать, раскладывать на голоса... Я еще не успевал закончить, а они уже репетировали. Ни один оперный композитор – даже самый великий - таким похвастаться не может! Куски партитуры расходились, как горячие пирожки. Мы думали, что спектакль закроют, но судьба распорядилась по-другому. Оперу разрешили, она имела грандиозный успех, этот успех мгновенно разнесся по всему огромному Советскому Союзу, и я, как говорится, проснулся знаменитым. Страна узнала о существовании композитора Александра Журбина.
- Обращает внимание ваша любовь к классической литературе. В числе ваших соавторов – Шекспир, Достоевский, Чехов, Пушкин, Шолом-Алейхем, Набоков, Бабель. Неплохая компания получается...
- Текст для меня имеет огромное значение. Я горжусь тем, что среди моих коллег-композиторов я наиболее литературный. При этом я не только читатель – в последнее время я еще и писатель. Я являюсь абсолютным рекордсменом, членом пяти творческих союзов: писателей, журналистов, театральных и кинодеятелей, композиторов. (Смеется.) Конечно, на самом деле это не имеет никакого значения. Но книги я читал всегда. И до сих пор, когда меня спрашивают: “Что вы больше всего любите на свете?”, я отвечаю: “Читать книги”. Ничего нет слаще, чем остаться наедине с хорошей книгой. Библиотека – часть моей жизни. До сих пор у меня стоит очередь из книг, которые я должен прочитать. Недавно осуществил свою давнюю мечту – прочитал все семь томов Марселя Пруста. Это было очень непросто: огромные, по несколько страниц фразы, все крутится на одном месте, никакого сюжета нет, и чтобы заставить себя читать дальше, нужно огромное усилие воли. Но я прочитал и понял, что такое Пруст... Говоря о литературе, я должен сказать, что у меня много друзей-писателей, и они дарят мне книги. Мне всегда дарил новые книги Анатолий Приставкин. Он недавно, к сожалению, умер. Сейчас выходит его последняя книга. Уже без него. Мне дарит свои книги Эдвард Радзинский, Аркадий Ваксберг. Наверно, треть моей библиотеки – книги подаренные. Куда деваться? Надо их читать! (Смеется.) Я дружу с Устиновой, Донцовой, Марининой, Платовой. Они тоже всегда дарят мне свои новые детективные романы, но их я как раз читать не в состоянии. Слишком много времени теряется.
- Не возникает ли у вас ощущения, что где-то на подсознательном уровне вы не просто читаете, но и ищете сюжеты для ваших будущих музыкальных произведений?
- Безусловно. Мое чтение – это всегда поиск. Поиск сюжета. Люди моей профессии – не просто композиторы, а композиторы, связанные с театром, – всегда искали сюжеты. Верди всем говорил: “Ищите мне сюжет, мне нужен новый сюжет. Чтоб в нем была страсть, любовь, коварство, измена, ревность. Ищите сюжет, и я напишу новую оперу”. Он бесконечно охотился за сюжетами. Даже объявив о том, что больше писать не будет, в возрасте семидесяти с лишним лет вернулся к работе и написал две гениальные оперы по Шекспиру - “Фальстаф” и “Отелло”. Я тоже без устали ищу сюжеты. Вы правы, я очень во многом подпитываюсь литературой. Для меня литература – не просто чтение, а открытие новых тем. Хотя сегодня я уже не так резво берусь за каждое произведение: не так уж много осталось времени. У меня уже есть планы на ближайшие годы, а если учесть, что каждое новое большое сценическое произведение занимает полтора-два, а иногда – три года, то, понятное дело, на многое я не могу рассчитывать. У меня есть главные цели, которые хочу осуществить.
- История знакомства с вашей будущей женой тоже носит отчасти литературный характер. Вы ведь пришли к Льву Гинзбургу как к поэту и переводчику?
- Да, мы с женой уже многократно описывали эту историю. Ирина Гинзбург - талантливый писатель, переводчик, поэт, исполнительница наших общих песен. Мы выпустили с ней диск. Она является моим другом и соавтором, и, конечно же, связала нас прежде всего литература. Когда я пришел к ее отцу, я понятия не имел, что у Льва Гинзбурга есть дочь. Она мне открыла дверь, я оценил ее красоту, а потом выяснилось, что она еще очень умная и талантливая девушка. Женясь на ней, я каким-то образом женился на литературе. Ее отец, ее круг, она сама – это прежде всего книги, стихи, романы. Это меня очень грело и греет до сих пор, это то, что я больше всего на свете люблю. Мы сами себе не отдаем отчета, но даже на своих литературных страницах ведем с женой бесконечный литературный диалог. Она сейчас выпускает вторую книгу, где много страниц посвящено мне. А я – автор уже пяти книг – многие страницы посвятил ей. Одна наша близкая подруга сказала: “В ваших книгах идет бесконечный диалог”. Мы все время беседуем. Вот такая у нас литературная семья.
- Александр Борисович, вы пишете серьезные симфонические произведения и эстрадные песни, оперы и балеты, мюзиклы и музыку к кинофильмам. Что это - желание попробовать себя в разных жанрах?
- Я хочу быть всеядным, хотя есть вещи, где я себя никогда не пробовал. Я не работал в жанре этномузыки. Меня это как-то особо никогда не интересовало. Но действительно, многие жанры я хотел попробовать и попробовал. В 2010 году у меня будет юбилей. Если найду спонсоров, то планирую (раскрою вам первому секрет!) устроить фестиваль музыки Журбина. Я хочу немного сломать мой имидж развлекателя, всегда веселого, улыбающегося человека. Сейчас я работаю над своей Четвертой симфонией и хочу, чтобы все четыре симфонии прозвучали на этом фестивале. Я планирую показать мою камерную музыку: квартеты, сонаты... Я хочу, чтобы все увидели, что Журбин может быть совсем другим. Для меня это важно.
- Действительно, вас больше знают как композитора легкого жанра, как автора известных песен. А мне кажется, что вы – замечательный симфонический композитор, продолжатель традиций Шостаковича, Прокофьева, традиций великой русской симфонической музыки.
- Спасибо, что вы это говорите. Я считаю себя прежде всего продолжателем традиций русской и европейской музыки. Я никогда не был авангардистом, потому что мне кажется, что авангард завел музыку в сложные дебри, из которых просто нет выхода. Мне кажется, нужно вернуться к музыке начала XX века, к музыке Малера, Рихарда Штрауса, Рахманинова, Сибелиуса. Эта музыка до сих пор слушается с интересом.
- А какую музыку вы не любите? Есть музыка, которая вам чужда по духу?
- Я не люблю пошлую попсу. Популярная музыка – это очень широкий термин. В ней есть масса замечательной музыки: и российской, и американской, и французской, и английской. Люблю рок-музыку, арт-рок-музыку. В России сейчас очень упали критерии, музыка примитивная, неинтересная, стандартная. Я не люблю так называемую “музыку шансон”. В России французским словом “шансон” почему-то совершенно нахально назвали то, что на самом деле является блатными песнями. Когда это старые песни, когда это песни типа “Мурки” – это песни с историей. “Мурка” - великая песня, в ней целая эпоха в стихах и музыке. “Мурка” – памятник культуры. А когда нынешние наши авторы сочиняют уголовные новоделы про вертухаев, паханов, тюрягу, это меня дико бесит и раздражает... Написать песню очень трудно. Многие люди этого не понимают и особенно этого не понимают композиторы, которые пишут симфоническую музыку. Они говорят: “Ну что там стоит написать песню. Три гармонии, примитивные словечки – вот и песня готова”. На самом деле написать песню ужасно трудно.
- Наши читатели меня просто не поймут, если я не задам вопрос о главном шлягере российской эстрады последних лет – о вашей песне “Тучи в голубом” из сериала “Московская сага”. Как создавалась эта песня?
- Во всем есть элемент случайности. Песню должна была петь по роли Кристина Орбакайте. Придумал это все Василий Павлович Аксенов. Название его и стихи частично его, а частично - поэта Петра Синявского, который придал этим стихам завершенную форму. И вдруг неожиданно Кристина Орбакайте, участвуя в каком-то концерте в Кремле, исполняет эту песню. После концерта все начали звонить, благодарить, восхищаться. Я отшучивался: “Песня как песня. Обычная стилизация”. “Да нет, ты сам не понимаешь, что ты написал.” И началось повальное безумие. Потом ее Кобзон пел и обижался, что не он был первым исполнителем. “Это же моя песня, это же мужская песня, а ты бабе отдал!” До сих пор на меня обижен. Ее пели вокальные группы, детские хоры, военные ансамбли. Кто только ее не пел! У этой песни простая и в то же время непростая мелодия. В ней есть несколько изысканных поворотов - то, что отличает композитора от НЕкомпозитора. Написать песню может каждый. Можно взять любые стихи, поставить перед собой и...
И тут Журбин запел:
- “Мой дядя самых, самых, самых честных правил Когда не в шут, когда не в шутку занемог, Он уважать, он уважать себя заставил...” Это очень просто. Взять стихи и напевать их. А композитор чувствуется в каких-то неожиданных музыкальных поворотах: маленьких, тонких, но очень важных... Сейчас тот же коллектив, который делал “Московскую сагу”, выпускает новый фильм “Тяжелый песок”. Там тоже будут звучать несколько моих песен.
- Александр Борисович, готовясь к интервью с вами, я прочитал много статей о вас, о вашем творчестве. Знаете, возникает ощущение моцартианской легкости во всем: в сочинении музыки, в отношении к жизни, в ведении программ на радио и телевидении. Поправьте меня, если я не прав.
- Спасибо. Мне это приятно слышать. Есть два генеральных подхода к творчеству: моцартовский и бетховенский. Моцартовский – без черновиков, без всяких мучений, страданий. Человек садится и пишет. И, наоборот, Бетховен, который исписывал сотни страниц черновиками, перечеркивал, психовал, орал, кричал, делал вторую, третью редакции и все равно все время был неудовлетворен. Если так грубо разделить, то я действительно близок к моцартовскому направлению. Я тоже почти всегда пишу без черновиков, почти никогда не делаю никаких редакций, ничего не изменяю. Вот сегодня Бог послал мне эту мелодию – вот эта мелодия и будет сегодня написана. А менять ничего не надо. Если я буду менять, я буду исправлять самого Бога. А кто может исправить Бога?
- Сейчас, по прошествии многих лет, вам не кажется, что ваш переезд в Америку на постоянное место жительства был ошибкой, что все-таки настоящий ваш зритель и слушатель – в России?
- Безусловно. Но я бы не сказал – ошибкой. Пожалуй, это было какой-то задержкой моего творческого пути. Может быть, если бы я остался в России, количественно я бы написал больше. Зато мое пребывание в Америке дало мне очень много, я многому научился, многое узнал, ощутил, почувствовал. Поэтому я сейчас живу совершенно по-другому.
- И ваша связь с Америкой продолжается, потому что ваш сын живет в Нью-Йорке.
- Мой сын Лев Журбин – мое продолжение в самом буквальном смысле слова. Он пишет музыку, похожую на мою, но такую, какую я бы уже написать не смог. Он - человек XXI века, человек компьютерного и всякого другого технического оснащения. Пишет музыку для американского кино. Недавно сообщил нам, что второй раз будет сотрудничать с Фрэнсисом Фордом Копполой. Он будет вторым композитором нового фильма режиссера. Лева дает концерты, с огромным успехом выступает по всему миру. 18 августа ему исполнилось тридцать лет. Он очень талантливый мальчик. У него есть группа “Ljova and the Kontraband”. Четыре молодых человека играют сумасшедшую музыку: грустную, трагическую, веселую, безумную. Я очень рад, что у меня такой сын. Ради этого стоило поехать в Америку.
- В 1992 году в Нью-Йорке вы организовали русский музыкальный театр “Блуждающие звезды”. Все начиналось прекрасно. Шумные премьеры, возвращение на сцену Соловей и Сичкина... Почему все-таки театра не стало?
- По очень простой причине: нам элементарно не хватило денег. Когда я собрал актеров, я сказал: “Ребята, мы будем делать театр, и мы постараемся, чтобы театр стал тем местом, где мы будем зарабатывать деньги”. Первые годы мне это даже удавалось. Я привлек спонсоров из России, какие-то богатые люди дали деньги в Нью-Йорке. Деньги были маленькие, но все-таки на эти деньги пару сезонов мы продержались. Но получать деньги стало все труднее. Мои попытки получить деньги в официальных инстанциях, скажем, в нью-йоркской мэрии, ни к чему не привели. Никто не дал ни копейки! Они рассуждали так: “Вы для русских работаете? Вот пусть русские вам и платят”. А русские говорили: “А зачем нам русский театр в Нью-Йорке, если к нам приезжают театры из Москвы: “Современник”, “Таганка”?”... Девять лет я держал театр буквально на свои собственные деньги. И афиши печатал, и костюмы делал. Но вечно так продолжаться не могло. Я не мог платить зарплату актерам. И постепенно это сошло на нет. Мне очень жаль, потому что опыт был хороший. Я так понимаю, что чикагский театр “Атриум” нашел тот самый modus vivendi, который позволяет ему выживать.
- Да, действительно, актер должен зарабатывать деньги своим искусством, а не работать программистом или продавать машины днем, а вечером выходить на сцену. Но, к сожалению, в условиях современной Америки это сложно.
- Увы, да. По крайнем мере, мне не удалось. Театр – дело тонкое. Актер все время должен быть в тренинге. Он должен быть распет, размят, должен брать уроки пения, балета, сценречи – то, что делают любые актеры во всем мире. А тут он целый день где-то вкалывает, а вечером у него репетиция, а дома – семья, дети... Я от всей души желаю “Атриуму”, чтобы они получили грант и/или нашли спонсора – крупного, постоянного, на многие годы. Чтобы они могли существовать нормально.
- Расскажите, пожалуйста, как состоялось ваше знакомство с коллективом “Атриума”?
- Как всегда: зазвонил телефон. Я взял трубку. Человек представился: “Меня зовут Евгений Колкевич. Я звоню из Чикаго”. Женя рассказал о театре, о предстоящем выступлении в Москве и пригласил меня на спектакль “Посвящается Вам”. Спектакль мне очень понравился. Это не столько даже спектакль, сколько Сюита по песням Окуджавы. Было очень мило, очень приятно. Как-то все по доброму, красиво сделано. Во всем этом я увидел подлинный энтузиазм. После спектакля мы повстречались, познакомились, обсудили возможные совместные планы, но ничего конкретного не решили. Потом жизнь занесла меня в Чикаго. Там совершенно по другой линии планировался мой концерт. В концерте участвовали актеры “Атриума”, они исполнили несколько моих песен. Мы снова начали думать о совместной работе. Я предложил несколько своих произведений, и театр загорелся желанием поставить “Биндюжник и король”. Я, честно говоря, сомневался. Этот мюзикл требует мощного театрального коллектива. Там хор, балет, оркестр. Но Женя Колкевич убедил меня. Мне очень понравилась его убежденность, страстная вера в театр. Я очень надеюсь, что чикагскому зрителю понравится мюзикл. Надеюсь, что все будет хорошо.
- Увидим ли мы вас в Чикаго на премьере спектакля?
- Если не на премьере, то до Нового года я обязательно приеду.
- Огромное спасибо за интересную беседу. Ждем вас!

“Музыка – образ жизни”

Картинки из детства, или Путешествие по волнам памяти с гитаристом, сочинителем, романтиком Михаилом Сычевым

Я до сих пор способен совершать прогулки
по местам моего детства, вновь переживая
освещение, запахи, людей, моменты, жесты,
интонации, предметы...
Ингмар Бергман “Латерна магика”

...Жил-был мальчик. Он любил музыку, мгновенно запоминал музыкальные фразы, с одного прослушивания мог повторить любую песню. Когда мальчику было пять лет, папа повел его в музыкальную школу. Но мальчик так испугался учительницы, что убежал. Папа бросился за ним со словами: “Миша, мы больше туда не вернемся”...

Образы и воспоминания детства. Они преследуют нас всю жизнь, к ним мы обращаемся, когда нас мучает ностальгия и сосет где-то под ложечкой от состояния невыразимой печали. Мы помним наши первые квартиры, можем пройтись по комнатам и вспомнить, как они были обставлены, где висели картины, как падал свет... Это похоже на фильм, на наш фильм детства, который мы запускаем и просматриваем, стараясь не упустить ни одной детали…
Моя встреча с музыкантом Михаилом Сычевым тоже была окрашена в ностальгические тона. Подобно своему любимому режиссеру Ингмару Бергману, Сычев вспоминает “запахи, людей, моменты, жесты, интонации, предметы”. Вспоминает картинки из детства и путешествует по волнам памяти...

“Я выступал с пяти лет. Меня ставили на стульчик, я брал в руку либо клюшку, либо игрушечную милицейскую палочку, и, изображая гитару, минут тридцать пел песни. Во второй части программы были пародии на знаменитых артистов. Я читал монологи Хазанова, Райкина, Тонкова и Владимирова, подражая им... Моя бабушка эксплуатировала меня. Когда я к ней приезжал на каникулы, она брала меня “в охапку” и водила по своим знакомым. Возвращались с большой сумкой пряников, конфет и бабушкиной гордостью. Она говорила: “Мишенька – ты у меня второй Ленин”. Большей похвалы представить было трудно.”

Итак, наш герой убегает из музыкальной школы. К фортепиано он больше не вернется. Его ждет встреча с другим инструментом – гитарой. Впервые он взял ее в руки в восемь лет, в пионерском лагере. Интерес пришел сразу. Свои первые лагерные уроки у костра усвоил быстро. Захотелось изучить ноты и серьезно заняться музыкой.

“Мне безумно хотелось иметь дома гитару. И вот в преддверии дня рождения я почувствовал, что мне ее подарят. Но я хотел найти ее сам! Когда родителей не было дома, я предпринимал поисковые работы. И я нашел! Очень высоко, на антресоли. Я поставил кухонный стол, на него – стул, влез туда внутрь и нащупал заветный дермантиновый футляр. Это была ГИТАРА! Я открыл футляр, понюхал. Гитара сильно пахла лаком. Я был счастлив. Я знал, что она меня ждет. Когда я вспоминаю об этом случае, я говорю себе: “Вот видишь: если действительно чего-то хочешь и прилагаешь усилия, можно добиться многого. Даже гитару найти”.”

В одиннадцать лет Сычев начал делать попытки сочинять музыку. Он писал маленькие пьесы.

“Я сочинял пьесу, приходил к своему первому педагогу Геннадию Аркадьевичу и спрашивал: “Как ее назвать?” Он мне все время предлагал два вида названия: Прелюдия или Ноктюрн. Мы с Геннадием Аркадьевичем выдавали мои сочинения за пьесы неизвестного автора. Когда к нему приходили на занятия гости, он говорил: “Мишенька, сыграй нам что-нибудь неизвестного автора”. Я играл, и всем нравилось. Эти тетрадки у меня сохранились. Честно говоря, я боюсь их сейчас открыть. Вряд ли мне что-нибудь сможет понравиться. Хотя многие темы я неоднократно использовал потом, вспоминая их совершенно случайно. Как-то дома я стал насвистывать какую-то мелодию. А потом вспомнил. Был зимний день. Я заболел. Остался дома, в школу не пошел. В тот день я написал вальс. Небольшой, симпатичный вальс. Я вспомнил его уже здесь, переработал, развил, и получилась пьеса “Загадочное свидание”. Пьеса о свидании с прошлым. Она у меня записана в первом альбоме.”

Все альбомы Михаила Сычева так или иначе связаны с детством. В “Пяти пьесах из детского домашнего театра” (альбом “Воображаемые танцы”, 2005) он вспоминает, как в бабушкином доме праздновали Новый год, переодеваясь и устраивая домашние представления. “Ретро-сюита” из альбома “Ретро” (2008) – музыка, намеренно стилизованная под ритмы и интонации тридцатых годов. Она написана таким образом, чтобы у слушателя возникло ощущение, что нечто похожее он где-то уже слышал.
“Иначе не нарисуешь время, иначе не покажешь эпоху. Я очень долго носил в себе идею написать цикл пьес в этом стиле. Дело в том, что мой папа коллекционировал диски с американской музыкой тридцатых годов. На них были записи замечательных оркестров Бенни Гудмана, Арти Шоу, Гленна Миллера. Эту музыку я слушал с детства и очень ее любил. Я испортил большое количество пластинок, выстраивая из них гитарную установку. Ставил коробки, на них - пластинки и сидел, наяривал...”

Ностальгическим духом окрашен альбом Михаила Сычева “Аттракционы” (2008) – прямая отсылка к детству музыканта.

“Я вспоминаю о, наверно, уже несуществующем парке в подмосковном городе Пушкино. Он назывался “Детский городок”. В парке были две площадки с аттракционами, которые открывались на лето. Всевозможные цепные карусели, карусель с животными, бегущий по рельсам паровозик... – все это заполнялось детьми и взрослыми. Было замечательно, весело, интересно. Я очень любил кататься на лодочке, которая подвешивалась на металлическую перекладину и раскачивалась как качели. Уже здесь, в Америке, эти впечатления как-то пробудились, раскрылись, и я достаточно быстро написал сюиту “Лодочка-качели”. В последней части сюиты “Реминисценции” я попытался вспомнить свои воспоминания от походов в парк – воспоминания того дня и воспоминания дня сегодняшнего. (Время здесь не важно – важны ощущения.) Я прихожу домой, ложусь в постель и вспоминаю этот день. Перед глазами крутится карусель, и немного грустно, что все так быстро закончилось... По выходным в парке играл духовой оркестр. У меня был игрушечный саксофон, подаренный мне папой на Новый год. Когда я приезжал к бабушке на каникулы, брал саксофон и бежал в парк, залезал на веранду и играл вместе с духовым оркестром. Однажды электричка задержалась, и мы приехали позже. Я помню, бегу с саксофоном, а музыканты машут мне рукой и кричат: “Ну где же ты! Мы без тебя не начинаем”... Сейчас это все уже, к сожалению, в прошлом. Я думаю, сегодня исчез и этот парк, и этот оркестр, который я очень любил.”

Особняком в творчестве Сычева стоят Три пьесы с эпиграфами из русской поэзии из альбома “Аттракционы”: “Демоны”, “Темные аллеи”, “Домики старой Москвы”. Музыке предпосланы поэтические строчки Пушкина, Огарева, Цветаевой, настраивающие слушателей на восприятие музыкальных произведений, в основе которых лежат воспоминания о детстве.

“Когда папа меня зимой вез на санках, он мне читал кусочек из “Бесов”: “Мчатся тучи, вьются тучи…” В свою очередь, читая “Пушкинский дом” Битова, я нашел перед одной из глав эпиграф, взятый из “Бесов”: “Бесконечны, безобразны, В мутной месяца игре Закружились бесы разны, Будто листья в ноябре...”. Я прочел эпиграф, отложил книгу, взял том Пушкина, перечитал все стихотворение, и буквально сразу у меня заиграли кусочки, мелодии, “закружились бесы”. Начальную тему я написал быстро, а потом ее дополнял, расширял... “Закружились бесы разны”. Мне хотелось показать весь “бесовский” спектр, разные дьявольские, демонические настроения в ритмике, в темпе, в смене тональности... Стихотворение Марины Цветаевой “Домики старой Москвы” я полюбил с первого прочтения. Сначала была написана песня для нашего концерта с Геннадием Болдецким. Потом, буквально за полчаса, работая над альбомом, написал вальс. Он “выстрелил” сам, его даже не надо было записывать. На этот вальс меня подтолкнули замечательные работы художника Льва Кубланова. Его графика дышит, в его работах чувствуется история. Это графика исчезнувших домиков, двориков старой Москвы, которых сегодня, увы, не существует.”

Великолепный ролик с музыкой Михаила Сычева и работами Льва Кубланова выложен на сайте http://www.youtube.com/.

“Применимо ли ко мне слово “композитор”? Я думаю, что нет. Бродский сказал: “Не люблю я этих слов: “поэт”, “бильярд””. Композитор – это человек, получивший специальное образование. Композитор точно знает, как и что он делает: знает оркестровку, может написать симфоническое произведение. У меня такого опыта нет. Композитор – это Шостакович, Чайковский, Бах, Стравинский. Волков писал, что у Стравинского такие ритмические фигуры, что ноты просто выпрыгивают из партитуры. Им тесно в тактовых объятиях. Вот они – композиторы, а я – нет. Я, скорее всего, сочинитель музыки. Для меня сочинительство – это образ мысли. Если бы я умел рисовать, я бы рисовал. Но я сочиняю музыку. Это мой способ самовыражения, способ моего диалога с окружающим миром, способ выразить свои эмоции, ощущения себя, мира, себя в мире...”

Я спросил у музыканта, откуда он черпает вдохновение, как рождается у него музыка.

“Я неоднократно пытался зафиксировать момент рождения мелодии, темы... Я не могу “поймать за хвост” этот момент. Иногда ко мне приходит все произведение целиком, рождается мгновенно, ты слышишь его внутри себя сразу. А бывают вещи, над которыми я работаю долго. Я очень часто бываю недоволен, неоднократно меняю, переделываю все. Компромисс здесь невозможен, бороться с этим бессмысленно... Как рождается музыка? Скорее всего, она уже существует. Мы ничего не придумываем, мы просто открываем дверь, становимся проводниками, пропускаем музыку через себя. Налет романтизма нынче всеми силами почему-то истребляется. Люди стыдятся этого. Сегодня задачей номер один является поиск, но не всегда это получается удачно... Я не пытаюсь найти новые созвучия, и мне не стыдно быть романтиком в своей музыке. Настоящий романтизм – то, чего все так стесняются и боятся. Но разве романтизм - это так плохо?.. Это настоящие ощущения, это гармония. Сегодня так много деструкции во всем... Может быть, во мне сидит подспудное желание вернуться к чему-то, чего ты не пережил, а прочитал в той же русской классике, то, по чему ты скучаешь, там, где ты никогда не был... Я никогда не был в Испании, но, видя репродукции, видя фильмы, я скучаю по ней, как будто бы я там был. То же самое происходит с ощущениями. Конечно, домики старой Москвы – это архаика. Увы, мы все это теряем.”

Михаил Сычев великолепно играет на гитаре и сочиняет замечательную музыку – тонкую, умную, искреннюю. Музыку, которую он слышит и чувствует. В рецензии на альбом “Воображаемые танцы”, опубликованной в английском журнале “Классическая гитара”, музыковед Стив Марч отмечает, что образы Сычева из альбома “Воображаемые танцы” настолько выпуклые, что кажется, его музыкальные персонажи вот-вот постучатся к нам в дверь и придут в гости. Такие же выпуклые образы музыкант создает в своих новых альбомах. Образы детского парка с аттракционами, духового оркестра, домиков старой Москвы. Милые образы детства...

18 октября в 7 часов вечера гитарист, сочинитель, романтик Михаил Сычев приоткроет свою потайную дверь и пригласит всех желающих в путешествие по волнам памяти. Концерт называется “Ретро”. Он пройдет в зале Чикагского музыкального института “Nichols Concert Hall” по адресу: 1490 Chicago Avenue, Evanston, IL 60201.
Удачи тебе, Миша! Вдохновения, Сочинитель!

Концертные залы, театры, музеи...

В разгаре – осень. Культурная жизнь Чикаго, как всегда в это время года, особенно насыщена и разнообразна. Размеров газетной статьи не хватит, чтобы даже фрагментарно выделить все культурные мероприятия, проходящие в эти недели в городе. Не пытаясь объять необъятное, я приглашаю вас, уважаемые читатели, в небольшое путешествие в мир музыки, искусства и литературы. Мы пройдемся с вами по концертным залам и театрам Чикаго, а в конце маршрута заглянем на одну очень интересную выставку. В путь!

Симфонический центр

20 сентября состоялось торжественное открытие сто восемнадцатого сезона Чикагского симфонического оркестра (далее - ЧСО). Выдающийся коллектив начинает свой новый сезон “на высокой ноте”. Позади трехнедельное европейское турне оркестра, которое без всякого преувеличения можно назвать триумфальным. За две недели оркестр под управлением главного дирижера Бернарда Хайтинка провел одиннадцать концертов в трех городах: Амстердаме, Лондоне и Люцерне. Выступление Чикагского оркестра привлекло огромное внимание музыкальной общественности и прессы. Особым событием как для оркестра, так и для его главного дирижера стало выступление в столице Голландии. Бернард Йохан Герман Хайтинк родился в Амстердаме, закончил местную консерваторию по классу скрипки, работал вторым дирижером Нидерландского оркестра радио и на протяжении семнадцати лет – с 1961 до 1988 года - возглавлял один из лучших симфонических оркестров мира – Королевский оркестр Амстердама “Концертгебоу”. Дебют дирижера с оркестром состоялся 7 ноября 1956 года, а 7 ноября 2006 года в Амстердаме прошел торжественный гала-концерт, посвященный полувековой истории сотрудничества Хайтинка с “Концертгебоу”. Для Амстердама Хайтинк давно превратился в культовую фигуру. Можете себе представить, что творилось в городе, когда в сентябре 2008 года дирижер привез в Амстердам своего “нового ребенка” – Чикагский симфонический оркестр! Зрители устраивали дирижеру и оркестру двадцатиминутную стоячую овацию после каждого из четырех концертов – знак любви, уважения и благодарности музыкантам!
Три концерта в Лондоне прошли в рамках “променадных” концертов “Би-Би-Си Промс”, а четыре выступления в Люцерне состоялись во время международного музыкального фестиваля. На последнем концерте в Люцерне среди зрителей можно было встретить мэра Чикаго Ричарда Дэйли и его жену Мэгги. Люцерна уже десятый год является побратимом Чикаго, и Дэйли в эти дни как раз находился в Швейцарии. После последнего концерта мэр с супругой побывали в гостях у Хайтинка в его доме на берегу Люцернского озера. В Люцерне оркестр встретился с вдовой многолетнего руководителя ЧСО Георга Шолти Валерией, которая многие годы живет в Швейцарии.
Фотоотчет о европейском турне ЧСО можно посмотреть на сайте оркестра по адресу: http://www.cso.org/europe2008/.
Итак, европейское турне позади. Начались первые концерты оркестра в Чикаго. На открытии сезона солировал любимец чикагской публики, пианист Ланг Ланг. С ЧСО под управлением Чарльза Дютои он виртуозно исполнил Второй фортепианный концерт Ф.Шопена. На концерте прозвучала симфоническая поэма Я.Сибелиуса “Финляндия” и “Картинки с выставки” М.Мусоргского в оркестровке М.Равеля. Из недавних концертов выделю также исполнение оркестром Испанской симфонии Э.Лало (дирижер – Ч.Дютои, соло на скрипке – концертмейстер ЧСО Роберт Чен) и Пятой симфонии Д.Д.Шостаковича (дирижер - Майкл Тилсон Томас).
Прошедшее европейское турне и первые концерты нового сезона показали, что ЧСО находится в блестящей форме. Великолепно звучит струнная группа, виртуозно играют деревянные духовые, знаменитые медные духовые звучат по-прежнему величественно и элегантно. Дирижер-патриарх Бернард Хайтинк переживает вторую молодость, восхищаясь образцовым звучанием оркестра, перезаписывая с ним свои любимые произведения и готовясь к новому турне. Зимой 2009 года ЧСО и его главного дирижера ждут в Китае и Японии.
Оркестр во всеоружии готов встретить нового музыкального руководителя Риккардо Мути. Его ближайшая встреча с оркестром запланирована на январь 2009 года. Прозвучит “Реквием” Дж.Верди.
ЧСО с полным правом можно назвать коллективным послом Чикаго в мире. Можно спорить об уровне театрального искусства в городе, но наличие в Чикаго ТАКОГО оркестра делает его музыкальный уровень необычайно высоким.
Словно испугавшись, что кто-то перехватит инициативу и переманит оркестр к себе на лето, музыкальный фестиваль в Равинии необычно рано объявил о некоторых концертах будущего сезона. В течение семи недель следующего лета ЧСО проведет в Равинии семнадцать концертов. В числе солистов – знакомые все лица: Ланг Ланг, Йо-Йо Ма, Питер Серкин, Ефим Бронфман, Гарик Олсон. 15 августа 2009 года в театре “Мартин” состоится концертное исполнение оперы Дж.Верди “Риголетто”. Внимание: в главной партии – Дмитрий Хворостовский! Оркестром дирижирует Джеймс Конлон.

Лирик-опера

27 сентября оперой Жюля Массне “Манон” открыл свой пятьдесят четвертый сезон старейший оперный театр Чикаго – Лирик-опера. 6 октября состоялось первое представление оперы “Искатели жемчуга” Жоржа Бизе. Эти оперы будут идти на сцене театра до конца октября. А впереди нас ждет встреча с одной из самых скандальных опер XX века - оперой Альбана Берга “Лулу”.
Декаданс и любовная драма, миф о вечной женственности и символизм действия, красивая, холодная, загадочная главная героиня, которая, как магнит, притягивает всех, но сама не любит никого, вереница мужских трупов и растерзанное женское тело в финале – такого на сцене Лирик-оперы мы еще не видели! После венской премьеры “Ящика Пандоры” (одной из двух пьес Франка Видекинда, послуживших основой для либретто оперы) литературовед Карл Краус обозначил тему пьесы, как “трагедию гонимого очарования Женщины”. Кроме авангардного сюжета, “Лулу” - первое в истории оперы произведение, написанное на основе додекафонии. В общем, во всех отношениях постановка “Лулу” в Лирик-опере – событие неординарное. Над спектаклем работает команда, знакомая нам по опере прошлого сезона “Женщина без тени” Р.Штрауса. Партию Лулу впервые в Америке исполнит немецкая певица Марлис Петерсен.

Театр музыки и танца “Харрис”

После успешных гастролей Сан-Францисского балета самый современный в техническом оснащении театр Чикаго приглашает на свою сцену симфонические оркестры. 11 ноября состоится концерт Иерусалимского симфонического оркестра под управлением Леона Ботстайна. Концерт приурочен к шестидесятилетию оркестра и образования государства Израиль. Оба события произошли в 1948 году.
16 ноября пройдет концерт Сент-Луисского симфонического оркестра под управлением Дэвида Робертсона. Оба оркестра выступают с малоизвестными произведениями.
И еще один концерт, не упомянуть который невозможно. 18 декабря в театре состоится сольный вечер Даниэля Баренбойма. Он не был в Чикаго с июня 2005 года, когда покинул пост музыкального руководителя ЧСО, и возвращается в город в качестве пианиста. Ажиотаж перед концертом огромный, все ожидают, что выступление Баренбойма станет событием в музыкальной жизни Чикаго. Музыкант дает в 2008 году всего три сольных концерта в США: два - в Нью-Йорке и один – в Чикаго. В программе – фортепианные произведения Ф.Листа.

Шекспировский театр

Новый сезон этот театр начал в мантии победителя. На состоявшейся 15 июня в Нью-Йорке 62-й церемонии самой престижной американской театральной премии “Тони” коллектив победил в номинации “Лучший региональный театр США”. Титул “лучший” всегда обязывает. Первым спектаклем сезона стал “Амадеус” Питера Шеффера в постановке Гэри Гриффина. Перед нами разворачивается известная всем история взаимоотношений Моцарта и Сальери. Идя по пушкинским стопам, Шеффер подает этот сюжет, как историю убийства гения посредственностью. Только если у Пушкина Сальери подсыпает яд в бокал шампанского и Моцарт умирает быстро, то английский драматург показывает медленное и мучительное убийство гения. Убийство длиною в жизнь. Серьезные биографы Моцарта давно усомнились в достоверности предложенной Пушкиным версии. Существует масса документов, свидетельствующих о том, что придворный композитор Антонио Сальери был непричастен к смерти Вольфганга Амадея, однако “красивая” версия убийства продолжает привлекать внимание художников. Пьеса Питера Шеффера знакома нам по знаменитому фильму Милоша Формана. В спектакле почти нет изменений по сравнению с картиной. Тот же смешливый Моцарт, страдающий Сальери, милая Констанция... Временами действие как бы пробуксовывает, временами, словно опомнившись, резко ускоряется. Не ждите от этого спектакля особых потрясений ни в плане постановки, ни в плане актерской игры. Я бы выделил только Элизабет Ледо в роли Констанции. Выпускница актерского факультета местного университета Лойолы только за последние несколько лет сыграла множество больших и маленьких ролей в таких труппах, как “Court Theatre”, “Steppenwolf Theatre Company”, “Northlight Theatre”, “Writers’ Theatre”, “Drury Lane Theatre Oakbrook”, “About Face Theatre”. В ее активе также – свыше пятнадцати ролей в Репертуарном театре Милуоки. Констанция-Ледо мила, добра, непосредственна. Ей сочувствуешь, ей сопереживаешь... Профессионален бродвейский актер Роберто Селла в роли Сальери, дебютирующий на сцене Шекспировского театра. Менее убедителен Робби Колье Саблетт в роли Моцарта.
В общем, “Амадеус” – добротный, профессиональный спектакль. Это неплохо, но как-то маловато для лучшего регионального театра США. “Амадеус” идет на сцене Шекспировского театра до 9 ноября 2008 года. Тема Моцарта продолжится у “шекспировцев” в детском представлении “Прыгающий Леопольд. Шоу Моцарта” по пьесе Брюса Адольфа. В спектакле участвует камерный ансамбль чикагских музыкантов. Не пропустите: спектакль идет только два дня – 7 и 8 ноября! На малой сцене театра показывают спектакль “Эдвард II” по пьесе английского поэта елизаветинской эпохи, предшественника Шекспира Кристофера Марло. (Рекомендую посмотреть киноэкранизацию этой пьесы – фильм Дерека Джармена “Эдуард II” с Кевином Коллинсом и Тильдой Свинтон.) В дальнейших планах театра – две пьесы “нашего, так сказать, Вильяма”: “Сон в летнюю ночь” в постановке английского режиссера Тима Саппле и “Макбет” Барбары Гейнс с Беном Карлсоном в главной роли.

Театр “Steppenwolf”

Никто, наверно, в театре не мог предположить, что новая пьеса члена коллектива, драматурга и актера Трейси Леттса “Август: графство Осидж”, поставленная Анной Шапиро, получит такой грандиозный резонанс в театральном мире Америки. Пулитцеровская премия за лучшую пьесу года, пять (из восьми номинаций) премий “Тони”, включая две главные – за лучший спектакль и лучшую постановку, ангажементы на Бродвее, гастроли в Лондоне – и все это в течение первого года, прошедшего со дня премьеры! Трейси Леттс стал самым популярным американским драматургом, “Steppenwolf” вновь заставил говорить о себе как о сильном театральном организме.
Тридцать третий сезон театр открыл инсценировкой Франка Галати романа Харуки Мураками “Кафка на берегу” – мистической историей о том, как пятнадцатилетний подросток Кафка Тамура пытается понять жестокий мир взрослых. Галати сократил роман Мураками и сделал добротный, но местами сумбурный спектакль о прощании с детством, о том, как фантазии трансформируются в реальность, о времени, которое “накатывает на тебя, как старый запутанный сон. А ты идешь и идешь - будто продираешься сквозь него. От этого времени не скроешься – даже на краю света. Но даже если это так, ты обязан идти туда. Потому что не можешь не идти”. Снова, как и в случае с “Амадеусом”, не ждите в этой постановке театральных потрясений. Спектакль неплохой, но не более. Роман заметно глубже и интереснее. Из актеров выделю исполнителя главной роли Кристофера Ларкина.
“Кафка на берегу” будет идти на сцене театра до 17 ноября 2008 года. Следующая премьера театра также представляет большой интерес – “Стеклянный зверинец” Т.Уильямса в постановке Ясена Пьянкова. Кстати, впервые эта пьеса выдающегося американского драматурга была поставлена в Чикаго в далеком 1944 году. Она принесла Уильямсу первый громкий успех. “Стеклянный зверинец” идет в “Steppenwolf”е с 25 октября по 9 ноября.

Театр “Lookingglass”

С этим театром у меня связаны самые яркие впечатления прошедшего театрального сезона. Завораживающий “Гефестус: цирковая сказка из греческой мифологии”, мастерски сделанная, остроумная инсценировка классического романа Жюля Верна
“Восемьдесят дней вокруг света” и новый взгляд на бессмертную “Алису в стране чудес” Льюиса Кэрролла – все спектали этого театра были абсолютно новаторскими. “Lookingglass” проповедует идеи пластического театра – театра движения, акробатики, цирка, клоунады, пантомимы, танца; театра, в котором слово значит гораздо меньше, чем действие; театра, где все падает, взрывается, взлетает и улетает; театра динамичного, яркого, зрелищного. Не являясь приверженцем такого стиля, тем не менее не могу не отдать должное выдумке и изобретательности постановщиков, а также физической подготовке актеров.
Будущий сезон “Lookingglass” обещает быть не менее захватывающим.
Театральную адаптацию Хайди Стиллманом романа Ф.Достоевского “Братья Карамазовы” мы увидим совсем скоро. Спектакль демонстрируется с 15 октября по 7 декабря 2008 года. Впереди нас ждет “Наш городок” Торнтона Уайлдера (постановка Анны Шапиро и Джессики Тебус) и “Арабские ночи” (сценарий и постановка – Мэри Зиммерман). Как видите, постановки отнюдь не цирковые, особенно Достоевского и Уайлдера. Интересно, как можно поставить этих авторов, не нарушив при этом стилистику театра?! С трудом представляю себе Митю Карамазова на канате, старца Зосиму-акробата или Федора Павловича с обручем. Разве что Смердяков, появляющийся откуда-то сверху, как привидение... Хотя все может быть, спектакли этого театра всегда непредсказуемы. А разве этого мало для живого искусства?..
Высокое мнение о театре разделяют со мной главный режиссер московского “Театра на Юго-Западе” Валерий Белякович и юная актриса Центра музыки и искусств, ученица Марины Кармановой и Елены Бернат Сашенька Васильева. Во время посещения Чикаго в августе Валерий Романович побывал в “Lookingglass”е и, по его собственным словам, был впечатлен “драйвом” “Алисы...”, а Сашенька в беседе со мной призналась, что ей всегда интересно смотреть новые работы этого коллектива. Мэтры режиссуры и новое поколение выбирают…

Театр “Гудман”

В августе в театре прошел Четвертый международный театральный фестиваль испаноязычных театров. В числе участников фестиваля мы снова увидели труппу
талантливой каталонской танцовшицы и актрисы Марты Карраско. Два года назад она показывала в Чикаго спектакль “Ха-Ха”. В этом году Карраско привезла новую работу – композицию “J’arrive”, соединяющую в себе отрывки из ее предыдущих работ. Подобно труппе “Lookingglass”, театр Марты Карраско – это смесь цирка, драматического театра, пантомимы и танца. Танец особенно близок актрисе, ведь Карраско начинала свою творческую карьеру как танцовщица. После десяти лет выступлений в качестве солистки Марта начала сама ставить спектакли. Сегодня актриса входит в труппу Национального театра Каталонии.
С 19 сентября на сцене “Гудмана” с большим успехом идет мюзикл Маршала Брикмана и Рика Элиса “Наступление нового века” с Рэйчел Йорк и Джеффом Дэниэлсом, а зимой театр организует международный фестиваль “отца американской драмы” Юджина О’Нила. Руководитель театра Роберт Фоллс репетирует пьесу “Любовь под вязами” с одним из лучших американских актеров Брайаном Денехи в главной роли. Напомню, что сотрудничество с Фоллсом принесло Денехи две премии “Тони” за лучшее исполнение мужской роли: в 1999 году – за роль Вилли Ломена в “Смерти коммивояжера” А.Миллера и в 2003 году за роль Джеймса Тайрона в другой пьесе О’Нила “Долгий день уходит в ночь”. Среди участников фестиваля драматургии О’Нила – амстердамская театральная труппа “Toneelgroep”, компания “Triptal” из Бразилии, театры из Нью-Йорка и Чикаго.

“Бродвей в Чикаго”

Замечательный мюзикл “Мама Миа” был показан недавно в Чикаго! В нем совершенно непритязательный сюжет (собственно говоря, сюжеты в мюзиклах всегда непритязательны), незатейливая постановка, ничем не запоминающиеся актерские работы и тем не менее после окончания спектакля остается радостное чувство прикосновения к празднику. Потому что в этом мюзикле есть главное – МУЗЫКА! Она объединяет диалоги, она держит в напряжении зрителя, она заставляет плакать и смеяться. В мюзикле “Мама Миа” звучат двадцать две мелодии группы “АББА”! На протяжении спектакля перед нами проходит летопись группы, мы вспоминаем все лучшие песни, все знакомые хиты знаменитой шведской четверки: Агнеты Фолтског, Анни-Фрида Лингстад, Бенни Андерсона, Бьорна Ульвеуса. Бенни и Бьорн работали над созданием мюзикла, а женская половина квартета была не в восторге от этой идеи. Не пришли они и на мировую премьеру мюзикла, состоявшуюся 24 марта 1999 года. Но постепенно их отношение к “Мама Миа” изменилось к лучшему, и если ведущая уединенный образ жизни Агнета Фолтског посетила только закрытие шведской постановки, то Анни-Фрида Лингстад охотно приезжает на премьеры мюзикла в разные страны мира.
“АББА” распалась более двадцати лет назад, нынче в моде другие кумиры, но создание мюзикла подарило вторую жизнь знаменитым песням великолепного квартета. И точно так же, как сами создатели группы, подпевая солистам, вспоминали свою молодость зрители. И я там был, и тоже славное времечко вспомнил... Но были в зале и те, для кого “АББА” не связана с личными воспоминаниями. Новое поколение, молодые слушатели подпевали солистам, и в зале раздавалось дружное: “I Have A Dream”, “Money, Money”, “Thank You For The Music”, “Mamma Mia”, “Knowing Me, Knowing Me”, “I Do, I Do I Do I Do I Do”...
Сейчас компания “Бродвей в Чикаго” представляет в городе мюзикл “Грязные танцы”, созданный по одноименному фильму. С 6 января 2009 года в Чикаго – мюзикл “Жир”.

Арт-институт

С 20 сентября 2008 года по 4 января 2009 года в чикагском Арт-институте проходит выставка “Анри Картье-Брессон: искусство и фотография в Париже”. В состав экспозиции впервые включены не только фотографии, но и рисунки выдающегося фотографа XX века Анри Картье-Брессона, определившего пути развития современной фотографии. Выставка приурочена к столетию со дня рождения фотографа. Юрий Рост сказал о нем: “Анри Картье-Брессон - поразительное сочетание образованного художника (он учился живописи в мастерской А.Лота в двадцатые годы), высокой нравственности последовательного антифашиста (это проявилось в работах времен испанской войны и участии фотографа во французском Сопротивлении), Любви к человеку и понимания, что в реальном масштабе Времени и Пространства все люди достойны удивления и внимания. Все чудесны”. Надеюсь, представленные на этих страницах фотографии станут достойными продолжателями дела Картье-Брессона. Летопись XX века закончена – летопись века двадцать первого только начинается!