Дмитрий Крымов. “Питер Пэн. Синдром”. Интервью с режиссером

В октябре в США вышла видеоверсия спектакля “Питер Пэн. Синдром” Латвийского национального театра (Рига, Латвия) по мотивам повести Джеймса Барри. Автор сценария и режиссер - Дмитрий Крымов. Спектакль идет на латышском языке с русскими субтитрами. В большом Чикаго спектакль можно посмотреть 25 октября в 1.00 pm в Wilmette Theatre (1122 Central Ave, Wilmette, IL 60091). Видеоверсию спектакля представляет компания Art Seen Films (продюсер - Эдди Аронофф). Об истории создании спектакля, латышских актерах, пессимизме и надежде - в эксклюзивном интервью режиссера. Я позвонил Диме (он просил себя называть именно так) в Нью-Йорк за два дня до начала, как он сказал, “скитаний по разным странам”, и попросил вспомнить, с чего началась история создания театрального “Питера Пэна”.

- Я знаю, что вы собирались ставить “Питера Пэна” давным-давно, еще в Московском театре на Малой Бронной, где служил ваш папа. Почему тогда не получилось?

- Я был маленький, и режиссер Женя Арье (Евгений Арье (1947–2022) -режиссер Московского театра имени Маяковского, основатель израильского театра Гешер. - Прим. автора.) был маленький. Нас никто всерьез не воспринимал. Нам улыбались, но не обращали внимания.

- И папа не стал настаивать...

- Мы не ему предлагали - мы предлагали главному режиссеру театра Дунаеву Александру Леонидовичу. Он был хороший дядька, но... Какой там Женя Арье, кто он такой?.. Какой там Питер Пэн?.. Это было не в его палитре... Мы сделали макет, а дальше дело не пошло...

- Потом был Современник, и опять до премьеры дело не дошло. Война вмешалась?

- Мы сдали макет, по-моему, за два дня до начала войны и моего отъезда. После Гали Волчек в Современник пришел Витя Рыжаков. Он позвал с собой своих учеников, и это было очень симпатично. Я не со старой гвардией имел дело, я репетировал с его учениками, очень хорошими ребятами. Сейчас и Витя ушел, и они по-моему, тоже разбрелись в разные стороны.

- Дима, а почему эта история вас так волнует, что она прошла с вами несколько десятилетий и два года назад вы решили снова обратиться к ней?

- Хороший вопрос. Не знаю. Тогда я был маленький и, наверно, не мог понимать в полной мере, что значит усталость волшебника. Он устал от своих фокусов, осознавая, что их мало кто понимает, и если они и нужны, то только на время. Как бенгальский огонь, который сжигается, а потом опять все погружается в прежнюю жизнь. Я не знаю, почему идея осталась. Наверно, все-таки интуиция сработала, что это твое...

- Как вам работалось с латышскими актерами?

- Очень хорошие актеры играли Питера Пэна и Фею: Эгон Домбровскис и Дита Луриня. Они по своей структуре, по лицам, по возможностям чисто физическим несли в себе как бы такую грусть опытных мастеров. Все это, так сказать, временно.

- Актеры поняли ваш замысел?

- Да, вся компания поняла и приняла замысел. Меня пригласил тогдашний главный режиссер и предоставил мне весь цвет театра. Я актерами очень доволен.

- В первоначальном замысле Питер Пэн не звонил Янису Райнису и Мише Чехову. А кому он звонил?

- О, это было очень драматично и больно в эскизном варианте, до которого мы дошли. В Современнике Питер Пэн звонил Ефремову и Табакову, и приходили Ефремов и Табаков - основатели театра, их кровь от крови, плоть от плоти. Актеры, игравшие Ефремова и Табакова, очень похоже их изображали. Это было очень смешно и именно из-за этого драматично. Я как-то скосил глаза на помощника режиссера, которая работала при Табакове. Она сидела и плакала.

- Если бы дело дошло до премьеры, этот вариант так бы и остался?

- Конечно. Вообще, мне казалось, что в Современнике вывести на сцену Ефремова и Табакова - это серьезно. Какими глазами они посмотрят в зал? Теперь-то особенно...

- Так же серьезно было с Райнисом, Пушкиным и Михаилом Чеховым.

- Даже меньше, чем с Ефремовым и Табаковым. Тех помнили, они ведь просто отцы и деды. Чехов и Райнис были довольно давно. Это просто история, которая не в тактильности нынешнего поколения. Это немного головная штука. Как если бы у нас вызвали Тургенева или Бунина. Это понятно, но не больно. Ефремов только что был в Современнике, и Табаков только что был в Современнике. Мишу Ефремова только что посадили, а сын Миши ходит по театру и тоже в нем работает. Он не был занят у нас в спектакле, но приходил и смотрел. А Райнис... Ну да, мне нравилась эта идея. Мне нужен был кто-то, кого позвали бы из глубины веков. Янис Райнис был директором Национального театра, писал для него. Очень драматичный персонаж. Не говоря о Михаиле Чехове, который играл в Рижском театре и которого выгнали через два года.

- Райнис для латышской культуры - это как Пушкин для русской. Икона.

- Да, а из-за Пушкина наш спектакль погорел. Его закрыли именно из-за того, что латышский актер читал Пушкина по-русски.

- Опять во всем виноват Пушкин. “Ай да Пушкин, ай да сукин сын!”

- Да, да... (Смеется.)

- Критики писали, что в спектакле у вас три реальных персонажа: Райнис, Пушкин и Михаил Чехов. А мне кажется, их четыре. Еще есть душераздирающая сцена с Эдит Пиаф и ее легендарной песней “No, je ne regrette rien”. Вы как бы продолжаете линию, начатую во “Фрагментах”. Там на сцену с экрана заходил Жан Габен (его герой из фильма “Набережная туманов”). А в “Питере Пэне” в Национальный театр заглядывает Эдит Пиаф. Эта сцена была в сценарии?

- Была в том варианте сценария, который создан для Риги. В варианте сценария для Современника была совершенно другая сцена. История Современника для русского театра очень значимая. Мы взяли сцену, как Современник поздравляет с юбилеем Таганка. Высоцкий и Золотухин поют песню из спектакля “Товарищ, верь...” о Пушкине: “Долго ль мне гулять на свете То в коляске, то верхом, То в кибитке, то в карете, То в телеге, то пешком?..”. Они молодые, задорные, поют удивительно, с такой энергией! В эту хронику мы хотели вмонтировать лица тех актеров, которые играли в спектакле. Это когда-то была одна компания - молодые актеры Современника, Таганки...

- “Таганка, МХАТ идут в одной упряжке, И общая телега тяжела”, - как пел Высоцкий в песне-посвящении Ефремову к его пятидесятилетию...

- Я вот что еще вспомнил. Была на Таганке такая хроника. Известный человек (режиссер) играл на гитаре, а Евстигнеев (он же был барабанщиком в молодости) ложками и вилками барабанил. Это был такой дуэт! Мы хотели лицо режиссера - как бы уважительно мы к нему не относились - заменить на лицо умершего актера, день рождения которого отмечался в хронике нашего рижского спектакля. Он как бы должен был играть на гитаре, а Евстигнеев с ним - на ложках.

- Остается только пожалеть, что эта идея не осуществилась... В вашем спектакле много тем: бесприютность, скитание потерявших дом людей, потерянность перед хаосом окружающего мира. И при этом - Игра с большой буквы. Через не могу, сквозь слезы и отчаяние - Игра. Театр. Это вы ставили про себя? Для вас ведь это тоже способ выжить?

- Ну конечно. Хорошо, что это видно. Если это так, то мне очень приятно и радостно.

- В конце спектакля у вас два финала. Питер Пэн и Фея исчезают в черной задней кулисе сцены. Я думал, что это все, но тут следует еще одна сцена: через двадцать лет Марте уже двадцать шесть, она стоит у кроватки дочери, которая тоже ждет от Питера Пэна игры. Спектакль закольцовывается, и снова будут костер, Пушкин, барокко, далее по списку... Игра продолжается, да?

- Да, потому что от судьбы не уйдешь. Питер Пэн уже не хочет играть, он устал, но когда видит ребенка, все начинается заново. Вы спрашиваете, про меня ли я поставил? Конечно, про меня. Каждый раз, набирая новый курс в ГИТИСе, я смотрел на них, моих новых студентов. Я помнил, что случилось с предыдущим курсом и курсом до этого, и какой малый процент из них остался в профессии. Может быть, остается много, но величин - мало, а ты в них вкладываешься... Ну в общем, вот вся эта тема... Но все равно начинаешь по новой.

- Я нашел удивительные слова автора повести Джеймса Барри: “Когда я был мальчиком, я с ужасом осознавал, что настанет день, когда мне придется оставить игры, и я не знал, как это сделать. Я чувствовал, что продолжу играть, но в секрете”. Эти слова можно поставить эпиграфом к вашим спектаклям...

- Ну да, только у нас секретом называется театр. Вы спрашиваете, почему так долго эта идея держалась? Может быть, и хорошо, что тогда этого спектакля не было. Внутри была сказка, как и у Барри. Остров, крокодил... А в какой-то момент, начиная с Современника, я стал думать: что же это за чудесная страна, куда он ее зовет? А что если это наш театр, наша Лаборатория, мои студенты, мои студенческие показы? Это же фантастика! Почему девочке не рассказать о том, как Пушкина убили, как костер развести... Все этюды, которые мы делали за пять лет. Как бы девочку позвать в студенты. И вот тогда вся история разложилась.

- Премьера спектакля состоялась 1 февраля 2024 года. Мы говорим с вами спустя два с половиной года. Сегодня вы бы изменили что-нибудь в том спектакле?

- Если бы я ставил где? Конечно, поменял бы, причем, поменял бы по сути. Это серьезная тема. Когда в Латвии меня начали обвинять, что в годы, когда..., человек зациклен на себе, он - стареющий художник, переживает свой возраст... Конечно, хочется плюнуть и отмахнуться, но, может быть, в этом есть какая-то правда. Значит недостаточно резко я сказал. Я думал, что при заостренности чувств можно не рассказывать про войну или про какие-то буквальности сегодняшнего времени. Сейчас у всех настолько обострено все. Сама обостренность современна. Я бы сделал все это еще более резко, еще более трагично. Как - я не знаю. Я не думаю об этом, я не собираюсь это повторять. Но что значит современно, что значит “быть сегодня” - это занимает мои мозги довольно много времени. И то, что было вчера, не говоря о том, что было до войны, кажется уже недостаточно острым. Время идет в сторону обострения и как зеркало, не буквально отражающее, а трансформирующее жизнь, должно быть соответствующим этой жизни.

- А жизнь подкидывает такие сценарии, что театр не успевает за ними... Ваш спектакль сняли с репертуара, и сейчас его можно посмотреть только в видеоверсии. Продюсер компании Art Seen Films Эдди Аронофф говорил, что вы остались не слишком довольны первой версией монтажа, из-за чего потребовалась переработка материала...

- Вторая версия лучше. В первой плохая съемка была. Я с Эдди общался по этому поводу, он все знает. И мое отношение к первому варианту я не скрывал, и все хорошее, что я мог сказать по отношению ко второму варианту, я сказал... Эдди делает грандиозное дело. Как пчела, которая переносит пыльцу на новые цветы, и получается мед. Без него бы никто не увидел, что я сделал в Риге, Клайпеде...

- После премьеры “Питера Пэна” критики писали, что это самый печальный спектакль Крымова. Сегодня можно им сказать: это вы еще не видели “Записок сумасшедших” и “Дядю Ваню”. Градус безнадежности повышается у вас от спектакля к спектаклю. Или это только я так вижу? Перед американскими гастролями “Записок сумасшедших” я говорил с Максимом Сухановым и сказал о том, что вывод спектакля неутешителен. Зло победило. Только и осталось героям, что обнять друг друга на пепелище. И Максим мне сказал: “Объятие на пепелище... С одной стороны, согласен, как с предостережением. Но с другой... Там идет гармоничный выход на поклоны и соединение с залом. В этом есть какая-то надежда”. Вот такой неожиданный ответ. А для вас в чем надежда, если она есть?

- У меня другой ответ. Мне после “Дяди Вани” одна женщина сказала примерно то, что вы сказали Максиму, и я ответил так. Вы знаете, в чем оптимизм? Если вы видите, что у меня такой же пессимизм, как у вас, то вам должно быть от этого легче. Хуже, если все оптимистичны, а только вы пессимистичны. А если вы видите, что и я понимаю и разделяю этот пессимизм, то он на пятьдесят процентов уже с ваших плеч сваливается. Вы уже этот портик держите не один, а с кем-то. Портик тяжелый, может вас раздавить, но вы уже вдвоем. В этом и есть оптимизм. А в чем оптимизм Шекспира, его “Ромео и Джульетты”? Они же умерли. Какая любовь побеждает? Ничего она не побеждает. Ромео и Джульетта умерли - остались жлобы-родители. В чем тут оптимизм? А в том, что Шекспир это заметил и описал в грандиозных стихах. Вот и оптимизм. Не ты один думаешь, что все безнадежно, но и он. Не только думает, но знает и выражает в творчестве. Это легче немножко. Значит, я не сумасшедший. То же самое с “Записками сумасшедших”. Когда два хороших актера показывают трагедию покинутости, неосуществленности, то всем неосуществленным и покинутым должно быть легче. Какой-то дурачок написал, что как же могут они играть, они же такие состоявшиеся люди, а есть несостоявшиеся люди, которым намного тяжелее. Ну что за детский сад? Ну тогда нельзя Чаплину показывать трагедию маленького человека, потому что он был первым актером-миллионером. Как он может показывать маленького человека? Права не имеет! Он миллионер, а показывает какого-то спотыкающегося голодранца в котелке. Нет же, нет...

- Луч надежды может быть и без слов. Как улыбка Мазины в финале “Дороги”.

- Это необязательно, это немного такой, знаете, соцреалистический подход, когда нужен позитивный вывод. Нет, само произведение, если оно относится к искусству, - это такая тонкая вещь, которая не к сюжету имеет отношение. Это имеет отношение к поэзии, если она есть. Поэзия может описывать трагедию. Важно, что она - поэзия.

- Для меня надежда на ваш театр - на Театр Крымова с большой буквы. Пока он продолжается - продолжается жизнь, а значит сохраняется надежда... Куда вы направляетесь, какие спектакли готовите?

- Я могу сказать про уже сделанные спектакли. В Грузии у меня премьера оперы “Кармен”. В Израиле в театре Гешер - официальная премьера спектакля “Мария Стюарт”. А дальше еще много куда еду, но об этом пока рано говорить.

- С американскими актерами вы продолжаете работать? Ваша американская Лаборатория живет?

- Да, осенью мы начинаем следующий спектакль. Выпустим его в театре La Mama.

- Замечательно! Значит, ваш чемоданчик с идеями не иссякает, и нас ждет еще много увлекательного.

- Стучу по дереву. (Смеется.)

- Пусть все получится, Дима! Хороших странствий и новых спектаклей!

Nota bene! В большом Чикаго спектакль “Питер Пэн. Синдром” демонстрируется 25 октября в 1.00 pm в Wilmette Theatre (1122 Central Ave, Wilmette, IL 60091). Спектакль идет на латышском языке с русскими субтитрами. Билеты - на сайте

ticketing.useast.veezi.com/purchase/23223?siteToken=eym1b8zj89qyb17se01zmgtfww. Все новости о проекте Art Seen Films - на сайте www.stagerussia.com/.

Фотографии к статье:

Фото 1. Дмитрий Крымов. Фото - Марина Левицкая

Фото 2-4. Сцены из спектакля “Питер Пэн. Синдром”. Все фотографии - Гиртс Рагелис